(никого) Ближе

Эдвард заботится о нём. Джекилл думает, что стоило, наверное, заметить это ещё раньше — гораздо раньше — тогда, может быть, получилось бы избежать, э-э, что ж, некоторого (весьма большого) количества чужой безвозвратно утраченной частной собственности. Потому что доктор Джекилл, — как он осознает несколько позже — был, очевидно, единственным человеком, которого Хайд хоть немного ценит; единственным неприкасаемым для разрушительной ярости собственного альтер-эго. И можно было бы, конечно, списать всё на нежелание Хайда причинить ущерб их общему телу — если бы к вещам, важным для Генри тот не относился с особенной, почти подозрительной бережностью тоже. Но, — оправдывал Генри эту невнимательность, нерасторопность перед самим собой (а, если учесть тот вызывающий определённую неловкость факт, что Хайд слышал все его мысленные монологи — то перед ними обоими), не просто же так доктор Джекилл был «слепым несчастным идиотом»? И вот так, однажды, на одном из тех благотворительных приёмов, которые Генри — в силу специфики своих обязанностей главы Общества Тайных Наук (и прискорбного недостатка необходимых для финансирования этого самого Общества средств) — вынужден был посещать, происходит это. Происходит, должно быть, далеко не в первый раз, но тогда только Генри на самом деле замечает. Скорее всего — исключительно от неожиданности. — Стоять! — приказывает голос в его голове столь громко и неожиданно, что Генри едва не проливает на любимый пиджак содержимое бокала, дёрнувшись на месте и застыв (как и было велено) в неестественной позе. — Что?.. — бормочет Генри себе под нос, отворачиваясь к стене и наклоняя голову так, чтобы танцующим поблизости парам не было видно движения губ. И морщится на первую — непечатную, зато в рифму — часть ответа. А вот вторая часть... — Слепой, несчастный идиот! — в свойственной ему манере констатирует Хайд. — Хоть помнишь, какой по счёту это бокал? Генри... Не помнил. — А теперь, дорогой доктор, пока комната не начала, следуя общему настроению присутствующих, вальсировать перед глазами, может, нам следует без резких движений опустить твою восьмую попытку избавиться от омерзительно дорогого вина туда, откуда ты так грациозно его подцепил и загадочно исчезнуть с этого праздника жизни? Интереснее и благороднее тебя тут всё равно никого не будет. И — ух ты. Вау. В прошлый раз Генри слышал, как Хайд отвешивает ему комплименты примерно... — дайте-ка подумать, — никогда. Так что проигнорировать этот первый (и, он позволяет себе секундную надежду, что, может быть, даже не последний), отказав такому неожиданно обходительному сегодня Эдварду кажется не то что неправильным — почти бессердечным. Джекилл быстро возвращает нетронутый бокал на стол и бросает украдкой взгляд на музыкантов — убедиться, не собираются ли те заканчивать композицию в самом ближайшем будущем. Потому как оказаться в числе приглашённых на следующий танец, пожалуй, последняя из позиций в списке его планов на этот вечер. Нет уж, Генри определённо очень не хотел бы быть пойманным длинными, тонкими, но удивительно цепкими пальчиками какой-нибудь очередной светской львицы и разрываться следующие несколько минут между необходимостью нарочито неумело отвечать на откровенный флирт и попытками игнорировать саркастические комментарии Хайда о том, какой он... как там было?.. — Слепой несчастный идиот. Точно! Спасибо, Эдвард, и что бы доктор Джекилл без тебя делал. Вероятно — что угодно кроме того, чем он занимается сейчас. Потому что пробираться к выходу из бального зала на благотворительном вечере, организованном его лучшим другом — пробираться боком, едва ли не перебежками из тени в тень, чтобы не попасться этому самому лучшему другу на глаза — не то, чтобы было для вечно правильного доктора Джекилла частой практикой. Вот только уже оказавшись у самого выхода — желанной, и, как оказалось, вполне достижимой мечты — Генри оборачивается, не в силах побороть соблазн оглянуть танцующих (а ещё, малодушно порадоваться тому, что в этом — не особенно богатом — доме место проведения банкета сообщается с улицей напрямую), убедиться, что поступает неправильно, но всё равно сделать как задумал. И — ещё миф об Орфее учил не оглядываться, когда сбегаешь откуда-то, верно? Вот только Генри оборачивается. И встречает взгляд очень недоумевающего, но немного обеспокоенного Роберта Лэньона. Ну вот, попался, — думает он. Однако, вместо ожидаемого огорчения ощущает почти злорадство. Джекиллу — а может, Хайду, а может, обоим сразу — так вдруг хочется сделать что-то... Что-нибудь глупое, по-детски непосредственное. Генри расплывается в открытой озорной улыбке — он сам не смог бы вспомнить, когда в последний раз чувствовал такую лёгкость, такое счастье — когда в последний раз хотелось улыбаться вот так. И он, доктор Джекилл, серьёзный человек, учёный, не прерывая зрительный контакт с Лэньоном, подчёркнуто медленно высовывает язык. О, каких же невероятных усилий стоит ему удержать пузырящийся внутри громкий смех: сперва от собственной выходки; после — из-за того, какое сложное выражение приобретает лицо Роберта. Генри ослепительно улыбается другу, и, весьма разумно не собираясь дожидаться каких-либо слов, или действий — или, хотя бы, момента, когда бедный Роберт перестанет наглядно иллюстрировать на своём лице все стадии шокового состояния — выскакивает из душной залы. Он хочет по-мальчишески гордо заявить: «видел?»; хочет, по крайней мере, сказать «спасибо», за чувство внезапной, давно позабытой лёгкости... И только тогда понимает: всё это время Хайд подозрительно молчал. Что-то случилось, — встревоженно хмурится Генри. Он чувствовал себя таким живым, таким свободным, но теперь радость его размывается, омрачается легкой дымкой беспокойства. Он замирает на середине шага. Живым и свободным? Разве это не то чем всегда так кичился Эдвард? Разве не за возможность испытать — пусть и приглушённо, опосредованно, — эти чувства он каждую ночь с готовностью смешивал формулу и так легко отдавал контроль? Со временем всё менялось: Эдвард начал настаивать на том, чтобы доктор «заткнулся и шёл спать», начал интересоваться светской жизнью, начал медленно, по капле, вплавлять себя во все рутинные, повседневные дела Генри. Дошло даже до того, что перебранки с собственным альтер-эго, в помещении полном людей вполне способных счесть его помешанным казались привычными. Правильными. Желанными. Господи. Как, ради всего святого, он действительно исхитрился быть столь слепым? Генри, может быть, так и стоял бы на ступенях крыльца, отрешённо вглядываясь куда-то в тёмные дебри погружающихся в запоздалые летние сумерки лондонских улиц, если бы голос в его голове не прокашлялся почти вежливо — вежливо, и это Хайд-то! — напоминая о своём присутствии. — Так мы домой идём, или ты и дальше собираешься стоять здесь, думая об Англии? Хайд... неправильно интерпретировал смысл фразы. Генри имеет все основания полагать, что намеренно. Они — две половинки одной души; они делят всё: мысли, воспоминания, даже некоторые особо сильные чувства. То, что узнаёт один — поневоле вынужден отложить в голове второй (спасибо тебе, Эдвард Хайд за то, что в последние месяцы доктор Джекилл выучил похабных анекдотов больше, чем за всю свою жизнь — этому засранцу ещё наглости хватает заржать, и выдавить, сквозь задыхающиеся смешки «не за что, дорогой») Так, что — да, — очевидно, Хайд знает подлинный смысл сказанных им слов... Точно так же, как очевидно и то, что кое-кто из них двоих — кое-кто, не являющийся доктором Джекиллом, — затеял всё это исключительно с целью повеселиться за счёт другого. Впрочем, ничего нового. Поэтому Генри не указывает на известную им обоим неточность (вслух, разумеется; а всё то время пока в мыслях доктора развивался внутренний монолог, Хайд предпочёл очень по-взрослому хихикать). (Возможно, Генри чересчур потакает ему — и тем, что уходит с приёма по первой же просьбе, и тем, что осознанно ведётся на провокации. Но как бы он мог не?.. Хайд — его творение, его успех; Хайд — его.) — Конечно, идём, — соглашается Генри (даже не шёпотом, одними губами, знающий: его всё равно услышат), внезапно чувствуя себя очень, очень смущённым. Потом, нервно оглядывается, и, уверившись, что вокруг никого нет, спускается, наконец, на уличную мостовую, продолжая громче: — Основная часть закончилась, поэтому не думаю, что Лэньон будет против. Уж точно, не после представления, которое Генри только что устроил. И, если осознание того, что Хайд обеспокоен его состоянием уже казалось чем-то из области невероятного — даже более невероятного, чем разделение души — то следующее открытие вовсе почти разрушает привычную Генри картину мира (и выстраивает её заново — вокруг противоположного вектора). Потому что Эдвард, похоже, ревнует. — Лэньон, — задумчиво тянет Хайд. Притворно задумчиво; Генри отчётливо слышит в его голосе холодную, едва сдерживаемую злость. — Три свидания у вас были, может, он вместо следующего такого не-романтического вечера тебя замуж ещё позовёт? Боги свидетели, во времена их совместного с Робертом обучения Генри был бы только «за» (и настырный засранец в его голове, конечно, знает об этом). Или, скорее, разозлился, разорался бы на Хайда за то, что тот «упоминает неосуществимые, но такие сладкие мечты». Теперь, однако, всё изменилось. Изменилось настолько, что Генри просто смеётся: негромко, но совершенно искренне. — Ну уж спасибо большое, мне одного паразита в жизни более чем хватает. И Хайд замолкает, но Джекилл всем телом, всей душой — которая принадлежит теперь не только ему, что открывает удивительную возможность разделять наиболее яркие чувства — ощущает чужое удовлетворение. О-о-о, — думает Генри. Ух ты, какая реакция, — думает Генри. С этим можно работать, — думает Генри. («Заткнись», — ловко парирует Хайд все три раза.) И хотел бы Генри сказать, хотел бы он верить, что чувство, которое просыпается в сердце, ни в коей мере не является предвкушением; не имеет с ним ничего общего, но... Но с некоторого момента доктор Джекилл не мог бы лгать себе, даже если бы захотел, верно? — Когда ты прервал мои размышления о природе наших эмоций требованием не думать об Англии, — дразнительно уточняет Генри, и темные лондонские закоулки гулко отвечают ему. — Были ли это попытки флиртовать, Эдвард? — Не особо успешные попытки, раз уж ты признал мои старания только сейчас, — ворчит Хайд. Потом вздыхает (и это довольно странный звук, когда слышишь его в собственной голове) — Спустя два месяца. Спасибо хоть на том, что вообще заметил. Генри смеётся, позволяет себе на мгновение задуматься о том, что за этот вечер искренне веселился больше раз, чем, пожалуй, за всё время с момента появления Хайда (а может, и того дольше). Позволяет нежности разгореться в его душе пламенем достаточно ярким, чтобы согреть его вторую половинку. — Думаю, ты понимаешь, — тянет Генри, и, хотя вокруг нет зеркал, нет ни единой хоть немного отражающей поверхности, чувствует, знает, что ухмылка у него выходит истинно хайдовская. — У меня нет никого ближе тебя. Никогда не будет. — И не может быть, — Эдвард кажется почти готовым удовлетворённо мурлыкать (может, от слов Джекилла, может — от теплых чувств, отголоски которых, несомненно, ощущает); голос его негромкий, излучающий довольство звучит не как обычно в голове, а, будто бы, около правого уха Генри, слова теплым на удивление осязаемым выдохом щекотно треплют волосы. — И не должно.