Палата 173

      Десятый класс давался сложно. Можно сказать, даже невозможно. Данила Кашин никогда не был приличным учеником, и многие его выходки ставили на кон будущее образование. Часто менял школу, переходил из класса в класс, иногда даже задумывался над домашним обучением, ведь везде он не мог найти своего места. Он то срывался на одноклассников, близких и учителей, то заседал на дно и нельзя было и слова из него выловить – лишь огрызался в ответ и сбегал от вопросов как можно быстрее. Он, в свою очередь, даже и не осознавал, какие могут ждать последствия.       Но все осознать пришлось одним роковым днем, когда обеспокоенная мать со спины подталкивала его к кабинету психиатра – старого маразматика, явно ненавидевшего свою работу. Кашин не любил лгать, и даже на таком, казалось бы, важном сеансе он решил не таить о своих выходках и тому, что происходит в его голове. Выговорился о своих частых бзиках, о том, насколько легко может он сорваться с катушек и не то что нагрубить, а даже иногда и с кулаками полезть. Выговорился, что считает общество скучным и что он никогда не сможет быть в своей тарелке, постоянно пытаясь вырваться из оков "так положено" и "по правилам это запрещено".       – Интересный ты человек, Данила, – врач, прокашлявшись, юркнул глазами в свою записную книжку, от которой не отрывался ни на секунду во время монолога своего пациента. Вычеркнув очередные слова на бумаге, он поднял взгляд на Кашина. Тот, совершенно непринужденно расселся в старом обтесанном кресле, держа зрительный контакт. – я бы даже сказал – настоящий экземпляр. Но результаты пока что неизвестны. Через пару дней решим, что ж нам с тобой делать.       – Ага, спасибо. – равнодушно отрезал парень, вставая с диванчика и направляясь в сторону выхода. Со скрипом двери, он оказался в плохо освещенном коридоре, где на старых сидениях была его мама. На взволнованные вопросы о том, как все прошло и известно ли хоть что-то Даня пожал плечами, желая лишь поскорее вернуться домой. Он жалел лишь о потраченном времени, зная, что ему точно не помогут, ведь он же абсолютно здоров. Так ведь?       На следующий день его выдернули ото сна ранним утром и за руку потащили из дома. В спешных догонках за самой реальностью, он и не заметил, как оказался сначала в маршрутке, а после в кабинете психиатра. Не соображая совсем, Кашин пытался разглядеть выражение лица матери, но увидел лишь сильную обеспокоенность и частые всхлипы, видимо, в попытках не заплакать. Не любил он это. Считает совсем бессмысленным переживать о его собственном состоянии и ненавидит, когда кто-то копается в его голове. Вновь усевшись на диванчике, он подпер рукой щеку, разглядывая потрескавшуюся плитку на полу. Мать же сидела рядом, эмоционально обсуждая с врачом состояние ее сына. Данилу в это время штормило, он еле держался, чтобы не упасть головой на подлокотник и не уснуть тут же, держал себя же за рыжие локоны и медленно закрывал веки. Сквозь бессвязные речи он услышал отчетливые "выявили у него..." и "...придется положить в клинику". Проморгавшись, он пробежался взглядом то по матери, то по врачу. Сон как рукой сняло. Он в непонимании свел брови, вовсе не ожидая такого расклада.       И не ожидал он, что настолько быстро окажется в больнице. "Государственная психиатрическая клиника" – красуется тусклым светом над входом в здание, над которым явно поиздевалось время. Кашину все казалось сном, неудачно затянувшейся шуткой. Но никак не реальностью. Он же здоров, правда? Что он тут делает? Мать снова болтает с незнакомым человеком у стойки, показывая какие-то бумаги и изредка указывая на Даню. Взгляд у нее поникший, будто потускневший на пару оттенков. Он поежился, постоянно оглядываясь в сторону выхода. Облезлые стены салатового цвета, белый потолок с пугающими люминесцентными лампами... Штукатурка отслаивалась, а плитка под ногами иногда побрякивала и шаталась, не давая устоять на месте ровно. Все это место кричало о том, что здесь тебя не вылечат – а только добьют. Подступал ком в горле. На ресепшене женщина с маской на лице объясняла что-то матери, но он не мог слышать. Звон подступал к ушам, пока он вдруг не уловил среди течения разговоров свое имя.       – Данила Кашин, я права? – неизвестная девушка окликнула его, подходя ближе. На ней был белый медицинский халат и все та же маска. Парень неуверенно прочистил горло, прежде чем хоть что-то ответить. Все это ему не нравилось, вызывало дикий дискомфорт.       – Что происходит? Для чего я здесь?       – Не переживайте, сейчас вам оформят запись на небольшое обследование, и вы..       – Да схуяли я вам должен верить? Конечно, на радостях побегу за вами, как порядочная скотина, пока не окажусь в смирительной рубашке! – что он там говорил про то, что может с легкостью слететь с катушек? Раздражение закипало в нем с каждой секундой. Девушка слегка задрожала, и испугавшись, коротко глянула в сторону другой женщине на ресепшене. Та, понимая что ситуация принимает обороты, достала телефон и что-то быстро проговорила в трубку, отводя взгляд за угол коридора. Не прошло и несколько минут, как внезапно появилось несколько мужчин в халатах – кажется, санитаров. Не успевая высказать всего своего возмущения, Кашина схватили за его худи как за шкирку и потащили в неизвестном направлении. Он матерился и пытался выбраться, но очевидно проигрывал по силе. Пока его волокли по полу, он увидел несколько проходящих мимо людей. Они с любопытством смотрели ему в спину, а некоторые тихо смеялись, выглядя как живые трупы. Он точно попал в дурдом.

***

      Холодно. Начало декабря, как-никак. События прошлого дня он помнит смутно, ощущая легкое головокружение и дезориентацию. Накачали чем-то, бляди. Рефлекторно сжимая кулаки от возвращающейся злости, ему удалось остановить себя. Сейчас он находится, кажется, в палате, так еще и без личных вещей с обычной одеждой. Ситуация просто потрясающая, но что он может вообще сейчас сделать? Нужно мыслить адекватно... Он приподнял голову, опираясь на локтях и оглядел остальные койки. Насчитал штук восемь, значит вместе с ним будут жить еще семеро душевнобольных. Ну просто сказка. Комната не пустовала. Несколько человек просто сидели на матрасах, тупо глядя либо в стену, либо в потолок. Один бубнил себе под нос слова на неизвестном языке, иногда смеясь, иногда громко стуча зубами. Слева от Данилы находился еще один пациент, на этот раз пожилого возраста. Его запястья были прикреплены чем-то вроде наручников, чтобы тот не брыкался. Ноги, кажется тоже в оцепенении. Старик мотал головой из стороны в сторону, не открывая глаз и будто находясь в трансе. Значит и этого накачали, ясненько.       Из раздумий вывел скрип двери и проходящие в палату две санитарки преклонного возраста. Кашин сузил глаза, недоверчиво глядя в их сторону, пока они несут "что-то" в блюдцах для того деда. Видимо, этого вообще отсюда не выпускают. "Полная хуета..." – думал он про себя, пока те две женщины не подали свой мерзкий, сиплый голос.       – Пора в столовую. Вставайте, – одна из них осталась, а другая же повела добрую половину пациентов из комнаты. Кашин вышел последний, внимательно оглядывая здание, в котором находился. Но ничего другого ожидать не приходилось, все такая же отпавшая штукатурка, те же перегоревшие лампочки и неприятный запах медикаментов. И еще чего-то очень неприятного... Думать об этом лишний раз не хотелось. Палата, в которой он находился, была в самом дальнем углу небольшого ответвления. По пути он глядел в окна, наблюдая за белым снегом, кружащимся на землю. Хотелось туда, хотелось сбежать отсюда и не видеть всего, что тут происходит, хоть тут он и провел меньше дня. А большего ему и не хочется.       Столовая выглядит еще печальнее, чем обшарпанные коридоры. Его подгоняют к толпе и резко становится мерзко от простого нахождения тут. Мурашки пробегают по коже, но он старается не показывать своих эмоций. Никогда бы не назвал себя брезгливым, но это место выглядит слишком грязным, неправильным и жутким. Из привычных столовых приборов здесь были железные ложки, железные чашки и железные тарелки. Очень креативно, ей-богу. Взяв в руки ложку, он с тяжелым вздохом черпнул кашу из тарелки, нехотя проглатывая сразу, чтобы не почувствовать вкуса. План был провальный, ведь вся пресноватость этого чудесного обеда была прочувствована им вдоволь. Он поперхнулся, но заметив презрительный взгляд санитарки, продолжил пытаться не выблевать здесь все. А они стоят там, как стервятники и будто сами ждут, пока кто-нибудь здесь не сойдет с ума и не выколет глаза себе же этой ебучей ложкой. Или кому-то другому. Хотя, по резким шевелениям в стороне особо буйного пациента одна из санитарок подсуетилась. Кашин не хотел смотреть. Тут все безумцы, все сходят с ума и всех бы запереть в изоляторе. Один он нормальный. Со скрежетом в зубах и неприятным ощущением во рту, ему удалось управиться с едой, отправляясь обратно в палату под надзором "нянек". Номер он не разглядел, ему было совсем не интересно. Оставалось еще много времени до отбоя, но он уже ощущал себя убитым. Приняв таблетки, назначенные врачами, его тягуче потянуло в сон, пока вовсе не отрубило. Сон был каким-то смазанным, неосязаемым. Силуэты и образы то появлялись, то исчезали, оставляя за собой протяжное мычание непонятных слов, доносящихся откуда-то извне. Чувствовалось удушье, пока он резко не очнулся, ощущая чьи-то руки, сдавливающие его шею. Его словно холодной водой окатило, страх вперемешку с адреналином заставил на рефлексах пройтись ударом по чужой скуле. Слабость от выпитых таблеток притупляли возможность как либо двигаться, потому удар был еле ощутимый. Нападавший отскочил в сторону, падая на пол. Даня сразу дернулся в сторону двери, но ручка не хотела поддаваться. Сознание прояснилось, как и возможность видеть. Бегло осмотрев этого поехавшего, Кашин заметил знакомые черты лица, хоть изначально не держал цели кого-либо запомнить. То был один из соседей по палате, взрослый мужик, постоянно шепчущий бред себе под нос и странно шатающийся, словно находясь под граммами. Глядя на его печальное положение, тот, очевидно не сможет сейчас снова что-то сделать. Потому, еще раз безрезультатно дернув ручку, он со вздохом поражения отправился обратно на койку. Остальные люди в палате и не обращали внимание на происходящее, видать – не впервые происходит. В эту ночь он не мог больше заснуть. Матрасы словно пластиковые, улечься удобнее вовсе не получалось. Даня переворачивался по сотню раз за несколько минут и проклинал все, что есть на свете. Перевернувшись на левую сторону, замыленным взглядом он прошелся по фигуре, лежащей перед ним. Тот самый дед, успели забыть? А он нет. И никогда не забудет. Старик глядел на него беспрерывно, бездонными и не моргающими глазницами, будто видя перед собой не человека, а чудовище исполненное глаз. И молчал. Продолжалось это долго и от этого взгляда ему еще сильнее захотелось устроить ночной побег из этого места. Кашин перевернулся обратно, стараясь не закрывать глаза лишний раз, чтобы не увидеть его перед собой в сознании. Он точно сойдет здесь с ума.       Так и проходили дни. Пресная еда на завтрак, обед и ужин. Попытки изоляции у своей койки, любые пресечения на попытки разговоров со здешними людьми. Бесконечное количество таблеток, от которых, как он думал, скоро словит передоз. День сурка, цикл, уроборос – называйте как хотите, но любое из этих значений можно было полноправно приписать к жизни Кашина. Он уже не был уверен, можно ли это назвать жизнью. Лекарства отбили от него любые проявляемые эмоции, словно оставили лишь оболочку, а все остальное выбросили. Может, это к лучшему, как моральная подготовка перед внеплановым событием. Ведь вскоре произошло хоть что-то, вырывающее его из этих бесконечных серых дней, смешавшихся в одну неприятную массу.       Спустя недели две – он не считал точно, его вызвали на дополнительный осмотр для ведения тщательных записей о его психическом состоянии. Ничем это не отличалось от тех посиделок с психиатром, однако тут ему решили выдать раскраски и пару поломанных карандашей. Может, даже во главе сидят такие же больные? Или как это можно объяснить? Но в угоду проверяющим пришлось раскрашивать картинки, чтобы "показать свой внутренний мир через рисунки". Абсолютный долбоебизм. Управившись за бесполезных полчаса потраченного времени, он жалел о том, что не провел их, например, за наблюдением вида из окна. Оглашают результаты теста – его переведут из "палаты" в "коридор". Данила не до конца понял, что это вообще значит, но помалкивал. Перевели его достаточно быстро, чуть ли не через пару часов после этого сеанса. Наконец он мог немного сориентироваться, и его маршруты стали более разнообразными, чем палата-столовая-туалет. Узнал, что здесь есть три этажа. Все это время он находился на втором, а перевели его как раз на третий, открывая новые горизонты для схождения с ума. Эти самые "коридоры" выглядели чуть-чуть поопрятнее, хотя бы при первом взгляде не казалось, что кто-то отковыривал штукатурку со стен и съедал. Но кажется, пациенты здесь совсем не отличались. Переведя в палату с четырьмя койками, ему вкратце объяснили, что с восьми утра до десяти вечера разрешается выходить из комнаты и гулять по этажу и залу. Как только его оставили одного в палате, то он оглядел место получше. Правда, оно ничем не отличалось, но нахождение здесь без тех ебанутых на голову пациентов не могло не радовать. Но было странным лишь то, что в комнате никого не было.. Гуляют, наверное?       Выходя, Даня случайно сбивает кого-то открывшейся дверью. Неловко выглянув, он заметил сгорбленного пациента со взъерошенными во все стороны волосами.       – Шестьдесят третья... Шестьдесят.. – неизвестный шатался из стороны в сторону, не реагируя ни на удар дверью, ни на вышедшего Кашина. – я сбился... Какая там по счету была...?       – Дядь, ты че? – вдруг подал голос парень, не позабыв про привычный стиль общения. Таблетки не настолько сильно повлияли на его разум. – нахуй ты двери-то считаешь?       – Ошибки... Я считаю ошибки. Все это... – он сильнее шатнулся в сторону и Даня уже собирался на рефлексах ловить больного, но тот дернулся еще раз, прибиваясь плечом к следующей двери. И только после просто продолжил идти, шаркая босыми ногами по полу и приговаривая себе под нос. – шестьдесят пятая..       – Ебанутый... – оглядываясь по сторонам и надеясь не увидеть никаких свидетелей произошедшей ситуации, он по-тихому слинял в неизвестную сторону, молясь о том, чтобы больше не повстречаться ни с кем. Недолго шагая, ему удалось пробраться в более громоздкое помещение, которое по всей видимости и являлось тем самым залом. Проходя вглубь, Кашин внимательно вглядывался во все очертания этих апартаментов. В углу висел маленький телевизор, экран которого сильно полосил; расставлены диваны с обтертой и срезанной в некоторых местах кожей, а также было кое-что, сильно привлекшее его внимание. Библиотека, если так ее можно назвать, находилась в отдалении от остальных, а над диваном для чтения перегорела лампочка. Печальненько, но подобного он не ожидал вовсе тут увидеть. Как и кого-то, кто бы мог его заинтересовать в этом задрипанном месте. На краю дивана сидел неизвестный парень, казалось, примерно одного возраста с Даней. Сам он весь был будто нелюдимый – устроился там за книжкой, хотя, Кашин был уверен, что тот даже не вдавался в подробности содержимого. Он принял решение попробовать подойти и завести диалог – хотя бы попытаться.. Ему все равно было неимоверно скучно, а так хоть поболтает с каким-то очередным дебиком. Подойдя поближе к стеллажам с книгами, он вглядывался в корки, с почти стертыми на них названиями. Ему хотелось найти что-то не совсем скучное, чтобы присесть рядом и также делать вид, что занимается он важным чтением. Но книгу долго выбирать не пришлось. Тему для диалога тоже.       – Даже не пытайся найти здесь что-то интересное, – внезапно заговорил тот самый парень, сидевший за книгой. Он выглядывал своими темными глазами из-под сборника дешевых философских цитат, вглядываясь с любопытством. У Кашина пошли мурашки. – все, что тут есть – какая-то библейская хуйня с сектантскими призывами.       – А ты уже бывалый что-ли? – стараясь не встречаться с настойчивым взглядом со стороны, он продолжал делать вид, словно хочет найти здесь что-нибудь.       – Я перечитал все эти книги. Даже "Курочка-ряба" будет в разы захватывающе, чем все это вместе взятое. Ску-ко-та.       – А ты не похож на остальных, – внезапно заявил Кашин, все же отвечая на зрительный контакт. Карие глаза будто гипнотизировали, заставляли продолжать смотреть только на них, не отводя взгляд. Пришлось поддаться. – выглядишь нормальным. Мне казалось ты тоже окажешься дерганым шизофреником, затирающим мне какую-то очередную хуйню.       – Ну, с одним ты попал точно в цель, – незнакомец усмехнулся, отводя взгляд в сторону окна. Наступил вечер и сгущались сумерки во тьме, словно заселись тут они до самой ночи. – меня, кстати, Русланом звать.       – Даня. – он все же уселся рядом, переводя взгляд на какой-то замес в другой стороне. Там были пациенты, крики, санитары, но единственное, на что он обращал внимание – это голос Руслана.       – Я тут уже месяц с лишним заперт с такими долбаебами, – равнодушно процедил Тушенцов в ответ на происходящее вдали. Эта "библиотека" казалась островком спокойствия, пока рядом бушевало торнадо. – встретил лишь пару адекватных, но и то те выдавали какие-то приколы, за которые их отправляли обратно на второй этаж. Даже поножовщина перестала радовать, хотя это единственное, что может быть здесь интересным.       – Меня только сегодня перевели, – Кашин чувствовал какое-то знакомое облегчение от разговора. Словно так и должно быть, что все прошлые события были лишь сном и сейчас он наконец проснулся. – но про долбаебов соглашусь.. Из-за чего ты попал сюда? В ответ была лишь тишина. Данила непонимающе перевел взгляд на собеседника, выявляя внезапное изменение в диалоге. Руслан лишь пялил в пол, пока его лицо не начало неестественно дергаться. Кашин лишь взволнованно глядел, совсем не зная, как он может поступить или помочь. Тики быстро сошли на нет, пока Руслан с раздражением в глазах прощупывал свою челюсть, стараясь унять боль.       – Ну и хули ты смотришь? – Тушенцов казался более зажатым, чем раньше, чуть ли полностью не вжимаясь в подлокотник дивана. В руках до сих пор ощущалась легкая дрожь. – ну конечно я болен, "в меня вселились бесы", как говорили санитары. Сука, если и вселились, то потому что нахожусь я в настоящем аду...       – Остынь, – Даня слегка коснулся плеча, чтобы подбодрить. Парень чуть дернулся, но от прикосновения не отпрял. Впервые кто-то дотрагивается до него не с намерениями вколоть лекарства или попытаться избить. – санитары здесь полные хуесосы, это знаешь ты и я. Но и мы не на курорте, чтобы ставить тут свои законы. Придется немного потерпеть и все будет чики-пуки. Нахуй им тут держать здоровых, верно? Ведь можно вместо нас пропихнуть сюда какую-нибудь престарелую бабку с деменцией. – Руслан прыснул смехом от такого нелепого сравнения, и кажется, все таки немного успокоился. Пообщались они совсем немного, но Даня впервые за все нахождение тут смог почувствовать хоть какие-то иные эмоции, кроме вечной апатии и равнодушия. Мгновение ощущалось нормальным, словно так оно должно было и быть. Словно их не заперли с ебнутыми на голову в одном здании и не пытались разъебать и так еле державшуюся менталку. Было.. Хорошо.       – Кстати, тебя ведь в сто семьдесят третью перевели? – на медленный и совсем неуверенный кивок Тушенцов лишь вздохнул. – кажись да, это хорошо. Ну, по секрету... – он чуть приблизился, чтобы перейти на полушепот. – мне удалось кое-как залезть в одно местечко, где хранятся все документы на каждого из нас. Жутко было, пиздец. Но зато узнал много хуеты несусветной, в жизни такого бреда я не читал. И про тебя узнал.       – Можешь даже не говорить. Я уверен, что все там – чистой воды пиздеж.       – Ну... Склонность к биполярному аффективному расстройству и, вроде как, пограничка. – парень задумчиво почесал свою голову, забавно оставляя небольшой вихрь из коротких прядей.       – Че сказал?       – То, что ты должен быть похож на тех, – он вновь задумчиво глянул на уже успокоившуюся толпу, а после снова перевел взгляд на парня. – ну, те, которые двери считают и орут всякую хуйню ночами.       – Бля-я-я-ять... Значит, ты это видел? – на еле подавляемую ухмылку Руслана, Даня лишь неловко отвел взгляд в сторону, вспоминая этот инцидент. Однако не хотелось пропускать его остальных слов. Его правда приписали к этим, прости господи, недоразвитым? Но он ведь здоров... Здоров и как минимум в отличие от "тех" поадекватнее себя ведет. Сомнения медленно подкрадывались, словно сгущающиеся тучи на небе, перекрывающие лучи солнца. Он слегка нахмурился и постепенно уходил в свои мысли, вновь начиная загоняться. Но тихие смешки по другую сторону разогнали все эти тучи сомнения, открывая вид на яркое солнце. Возможно, "солнце" даже было где-то рядом. Очень близко.

***

      Слова, сказанные Русланом про сто семьдесят третью палату оказались правдой. Значит, теперь он живет тут.. Ну, символичное число, наверное. Но самой приятной новостью оказалось то, что Тушенцов делит эту самую палату вместе с Кашиным. Он считал, что из-за этой новости его бессонница бесследно исчезнет, ведь с этим приходило понимание, что на одного безумца в этой комнатке меньше. Не ручался за остальных двух, но и то те в частности до самого отбоя заседали в зале, гипнотизируясь второсортными телевизионным сериалами. Так что чаще всего они оставались вдвоем, проводя время вместе за незамысловатыми разговорами, протекающими очень плавно и безмятежно. Узнали, например, что их много что связывает. Оба имели схожую страсть к музыке и искренней верой, что через мелодию передать эмоции и чувства легче, чем через слова. И в остальных вещах они казались идентичными, дополняли друг друга недостающими качествами и лишь сильнее разжигали интерес общения. Потому и остальные многие ночи, проведенные в палате, от и до были наполнены душевными речами, как возможностью поделиться своими мыслями и потихоньку раскрываться.       Кашин чувствовал, что менялся. Но ни от принятых лекарств, ни от постоянной попытки избегать себя – прям как в школе. Менялся он от нахождения тут, рядом с Русей. Одна из ночей запомнится ему надолго. У них появилась небольшая традиция – сдвигать одну из коек поближе к окну и сидеть так до рассвета, вполголоса пересказывая очередные истории из жизни.       – Я хотел снова спросить у тебя кое-че.. – Даня смотрел на небо через стекло и решетки, разглядывая далекие звезды. Складывая голову на сложенных руках, он перевел взгляд на сидящий рядом силуэт. – так почему ты здесь оказался?       – Умеешь ты заставать людей врасплох, – Руслан коротко глянул в глаза сбоку от себя и слегка сжал губы, сомневаясь в том, чтобы озвучить мысли. Но вздохнув с пониманием того, что тот не отвяжется, он все же сдался. – у меня была неудачная попытка суицида.       – Что? В ответ на это была лишь снова тишина. Тушенцов вытянул левую руку и потянул за рукав, оголяя запястье. На бледной коже красовались почти зажившие рубцы, проходящие вдоль и поперек. Данила на секунду перестал дышать. Вопрос "почему?" так и остался неозвученным, витающим в воздухе, но не дающим себя схватить. Он осторожно потянул свою ладонь, и взглянув в чужие глаза, будто спрашивая разрешения, чтобы прикоснуться к порезам. Совсем невесомо провел подушечками пальцев по запястью, боясь навредить еще сильнее. Ощущалось.. странно.       – Как только я сюда попал, то мне вообще руки к кровати привязали и запрещали как либо их касаться. Думали, что отыщу везде способ, чтобы побыстрее свалить из этого ебаного мира. Но, как видишь, я до сих пор тут..       – Никогда так больше не делай. – голос Дани стал тише, он сосредоточил все внимание лишь на шрамах и совсем не моргал, усердно думая над случившимся. Он уже не впервые сталкивается с такими "кадрами", хуячившими себе вены чем только можно. Но взволнованность проявилась лишь только сейчас.       – Я... Постараюсь, – Руслан лишь хмыкнул, обратно спуская рукав. Он также улегся на свои руки головой, ощущая холодную поверхность подоконника и глядя внимательными и изучающими глазами на Кашина. Вот всегда он так смотрит, непонятно и даже с какой-то ноткой угрозы. Но ему нравилось. Любопытно было постоянно ловить на себе этот взгляд, смотрящий не на оболочку, а напрямую, в самую душу. – а ты как тут очутился, чудо-спаситель?       – Да так, по мелочи. Отправили на сеанс к психиатру, а я взял и высказал все, что было на душе. И теперь я здесь. – полуприкрытыми глазами Даня рассматривал черты лица Руслана вблизи, всего в сантиметрах двадцати. Внешность у него такая неординарная, не совсем подходящая к его характеру, скорее дополнявшая его. Хотелось протянуть руку и коснуться, взъерошить волосы, или... Но он боялся спугнуть своими внезапными действиями только появившегося друга. Он был единственным человеком за все последние дни, которому Данила мог хоть как-то довериться.       – Но знаешь, – тихо начал Руслан, едва ли отводя взгляд от голубых глаз в ночном свете. Словно тоже разглядывал, любовался. – возможно я и не жалею о содеянном. Только попав сюда у меня снова появился смысл просыпаться по утрам. Сечешь? – на последнем слове он хитро ухмыльнулся, совсем немного пододвигаясь. Кажется, в этот момент сердце Дани пропустило удар. Что на него вдруг нашло?       – Неужели ты в той библиотеке смог отыскать целое издание по пикаперству? Удивляешь.       – Говоришь так, словно мой прием на тебя не сработал.       – Ни в коем случае. – Даня и не заметил, что все это время ухмылка не спадала с его губ. Хотя, наверное, это последнее о чем ему стоило переживать. Его лишь волновало, что он находит собеседника привлекательным. Чересчур привлекательным. И вот, совсем не справившись с попыткой сдержать ранее неизвестные чувства в себе, он плавно подносит ладонь над головой Тушенцова, кладя и осторожно поглаживая, слабо оттягивая пряди темных и немного жестких волос. Сам он в это время смотрел, не отрывая взгляда и будто бы задерживая дыхания. В этом моменте было что-то особенное, возможное лишь только для них двоих.       – Меня пугает, что мне это начинает нравиться.       – Ты даже не представляешь, насколько мы с тобой похожи.       И привычные разговоры продолжились. Но никто и не пытался забыть о произошедшем моменте, одинаково важным для них обоих. Конечно, Кашин не выпустил руки из волос парня. Тот наоборот прожигал взглядом, когда его переставали гладить. Странно, но забавно. Что-то в этом есть. Вместе с этим ночь, усыпанная звездами, плавно перетекала в приятно-оранжевый рассвет. Под утро им пришлось все же тихо сдвинуть койку обратно и разлечься по своим местам, засыпая лишь на пару часов и расслабляясь в объятиях дремоты, действующих снотворных и воспоминаниях о прошедшей ночи.

***

      Декабрь приближался к концу. Коридор был украшен дешевой мишурой, оставшейся с прошлых праздников. Зал также был украшен, кто-то там свыше в этой клинике не поленился поставить облезлую елочку в угол помещения. Особой погоды она не делала, ведь из украшений на ней была лишь одна елочная игрушка, и то, с потрескавшейся краской. Но новогоднего настроения Кашин бы и не почувствовал в этом месте, ведь даже в привычной жизни не был особым любителем отмечать новый год. Даже воспоминаний не оставалось с прошлого года, но, наверное, оно и к лучшему. Единственная радость – это то, что у него с Русланом нашлись новые темы для угара над всем этим. По нескольку раз они смеялись с тупости той елки, ставили ставки на то, через сколько дней кто-нибудь задушит себя мишурой... Все вполне стабильно.       К ночи на тридцать первое декабря они вдвоем недолго сидели в зале, слушая бесконечную рекламу новогодних подарков и похожей бесполезной херни. Даня, опираясь ладонью о свою щеку глядел то на санитаров, то на собравшихся больных. Руслан же пристально глядел на друга рядом, лишь иногда нервозно одергивая себя, когда эта "слежка" кажется слишком странной. Проводили они этот момент за слежкой времени на отстающих часах и ожидали. Неизвестно чего и зачем, но трепетное ощущение ожидания томилось где-то в глубине души, терзая все сильнее перед приближающейся стрелке к двенадцати часам. Но стоило лишь стрелке часов остановится на пятидесятой минуте, как Кашина внезапно взяли под локоть и потащили в неизвестную сторону. Всему виной был Руслан, явно волнующийся, о чем говорит еле ощущаемая испарина на руке. Хватка была стальная, потому Даня и не пытался вырваться, даже если бы хотел. Даже не пытался спросить о том, что вообще происходит и для чего его куда-то так гонят.       Вскоре они оказались у тупика клиники, которого окружали лишь дальние палаты и пару окошек. Даже лампочка тут не горела, из-за чего место казалось немного жутким... Но слегка волнующийся Тушенцов перебил все остальные мысли. Он то и дело натирал костяшки пальцев и прикусывал свою губу, явно испытывая трудные эмоции.       – Новый год всегда был хуйней, но.. – Руслан растерянно бегал взглядом по окнам и впервые боялся встретиться глазами, глядя куда угодно, но не на Даню. Его это тоже напрягало. – блять..       – Я не понимаю, че ты пытаешься сказать мне?       – Да я ебу что-ли? Это сложно объяснить. И высказать все напрямую чет ссыкотно...       – Стопанись-ка, давай по порядку, – нервность добралась и до Кашина, представляя всевозможные причины такого разговора, и многие из них явно не радовали. Он беспокойно поправлял свою прическу – тоже волновался.       – Ты... – он мялся, дрожь в голосе делала из него еще большего придурка, из-за чего он мысленно проклял себя, свой страх и этот новый год. На секунду он засомневался в правильности своих решений и всего того, что он обдумывал на протяжении недели. Но глубокий вдох и выдох заставили прийти себя и собрать всю храбрость в кулак. – ...нравишься мне. Но не успел и Даня что-то ответить, как под звук разрывающихся на улице салютов и криков "Ура! Новый год!" он ощутил чужие губы на своих. Руслан чуть поднялся на носочки, и придерживаясь за плечи Кашина, целовал парня. Изначальные робость и неуверенность сменились на действия, полные решимости и всей вкладываемой нежности в этот момент. Из-за абсолютного неумения целоваться, он лишь глупо прижимался губами к чужим и слегка оттягивал, стараясь не свалиться тут же от нахлынувших эмоций. Разгоряченные губы нелепо мазали в уголки, касаясь всей всех неизведанных мест, которые оставались все такими желанными, как и в их первую встречу. Салюты не прекращались, и даже окна клиники чуть дрогнули от этого кошмара на улице. Руслан отпрял первым, пока Данила стоял столбом. Он до сих пор не верил в правдивость произошедшего и ему казалось, что все это – просто сон под лихорадкой от сильнодействующих препаратов. Парень напротив лишь немного поник, предвкушая все плохие исходы, и боялся, что он сделал много лишнего и последствия будут необратимыми. Он хотел было попросить прощения и просто сбежать, но не успел ни слова подобрать, как все его сомнения скомкали и выбросили, словно мятый лист с текстом о переживаниях. Кашин целует в ответ, чуть подталкивая к подоконнику и вжимая в него Тушенцова. Мнет губы под собой, зарываясь пятерней в пряди волос, притягивая еще ближе. Чувствовал, как тот плавится под всеми ласками, желая, чтобы это никогда не прекращалось. Прерываясь лишь на то, чтобы перевести дыхание, они поддавались головокружащему чувству, которое не словишь ни под какими лекарствами, которые им выдавали врачи. Приятно, комфортно и просто невъебически охуенно. Руки Дани позволяли себе касаться остального тела, но не заходя слишком далеко – это уже будет точно перебор. Мысли о большем заставляли смущаться и краснеть еще сильнее, потому он старался не думать вообще – отдаться мгновению и своим чувствам. Проходился ладонями по талии, касаясь нежно и удерживая краснеющего Руслана на месте, иначе тот еле стоял на ногах от распираемых внутри чувств. Кашин же ощущал себя точно также, но плавно распределял их, отдавая через касания все, что накопилось у него внутри за все прошедшие разговоры. Сладостная истома протекала по венам от каждого соприкосновения губ, плавно переходя на шею и обратно. Опаляющее дыхание заставляло внутри что-то сжиматься сильнее, задыхаясь. Момент растягивался в бесконечные часы, а на деле прошло всего лишь пару минут. Стук каблуков разнесся по коридору, и пришлось резко оттащить от себя Тушенцова, пока адреналин хлынул на них в одинаковом объеме. Слава всем богам, что перегоревшая лампочка не засветила их постыдные прелюдия перед какой-то проходящей рядом санитарки. Она, в свою очередь, скрылась за дверью одной из палат, а звонкий стук каблуков прекратился.       – Я в ахуе, честно. – Данила спиной оперся о стену напротив, выдыхая с облегчением от возможной попытки так тупо спалиться. В глазах до сих пор мутнело, а бушующие чувства все никак не унимались, отбиваясь ударами где-то в сердце. Он поднял взгляд на Руслана, сумевшего прийти в себя. Тот же до невозможности красиво выглядел на фоне грохочущих салютов снаружи, ярким светом огней подчеркивая его силуэт во тьме.       – Я думал, что ты мне ебало набьешь, – Тушенцов, оперевшись руками, уселся на подоконнике и глядел на Кашина сверху вниз. Красивый, сука. – у тебя в моменте такое лицо жуткое было.       – Приму это за комплимент, – отлипая от стены, Даня неуверенным шагом подошел ближе. Что теперь? Как вообще реагировать на все происходящее после такого внезапного вкида? Оперся локтями о подоконник и глядел куда-то в сторону Руслана, но так и не обводя взглядом его самого. – ты мне тоже.. ну, понял короче. Так засосались-то ладно, а дальше че?       – Могу предложить обвенчаться где-нибудь в Таиланде и счастливо прожить супружескую жизнь с тремя котами, – на эти слова он получил слабый толчок локтем в бок. – да ладно тебе...       – Харе угарать, это же серьезный и важный момент в жизни, и все такое... – под конец он сам не удержался от сдерживаемой усмешки, на что услышал тихое хихиканье сверху. Рука Руслана шатко коснулась тыльной стороны ладони Дани, и под довольное хмыканье переплел их пальцы. – ну... так в итоге, мы типа встречаемся?       – "Типа" да.       – Ты заебешь. – он ухмыляется и чуть сильнее сцепляет пальцы, пока грохотание за окном медленно сходит на нет. Они молчат и это не чувствуется как-то неловко или неправильно. Им хорошо вместе даже молча, даже с притупляемый желанием снова впиться в чужие губы и словить нереальную эйфорию. От очередных таких мыслей он отвел взгляд в сторону, ощущая приятное тепло внутри. Он никогда не задумывался об отношениях с кем-либо, и всю эту блядскую романтику вертел на хую. Но на деле это... реально хорошо.

***

      Прошло дня три от силы, прежде чем славная жизнь, полная идиллией, разрушилась. Утро началось с того, как Даня под очередными таблетками с побочками в виде долгого и беспрерывного сна услышал шебуршания в палате. Именно в эту ночи они с Русланом решили не болтать всю ночь и в кои-то веки отоспаться (основной причиной было то, что Кашин волновался из-за темных кругов под глазами парня и заставил его через "не хочу" пойти спать). Через пелену в глазах он так и не смог увидеть происходящее, как и услышать. Клонило снова в сон, и бессилие взяло над ним верх, усыпляя.       Ближе к полудню он все же смог прийти в норму и наконец очнуться, позабыв о том, что что-то происходило утром. По привычке глядя в сторону койки Руслана, он не замечает там никого. Сначала он и не задумывается всерьез над происходящим, скидывая все на то, что тот где-то на территории клиники пинает хуи от скукоты. Но не найдя его ни в зале, ни в других палатах и нигде, где он мог как либо оказаться, Даня заволновался. Паника как снежный ком скатывалась в его разум, вскоре образуя настоящую лавину. Утренние таблетки притупляли все "яркие" эмоции, но даже через эти барьеры ощущалась тревога, заставляющая кончики пальцев с дрожью похолодеть. Где Руслан?       – Тушенцов? Так его сегодня выписали, – сверяясь с записной книжкой и слегка кивая, санитарка странным взглядом окинула Даню, всего из себя представляющего олицетворение слова дисфория. Он нервно взглотнул, и под еще более сомнительный взгляд побыстрее скрылся в палате, так ничего и не сказав в ответ. Выписали... С горькостью усмехнувшись, он совсем позабыл, что их заперли тут не навсегда. И что их маленькое счастье в виде ночных разговоров и нежных поцелуев когда-нибудь точно закончится. Зарываясь пальцами в собственные волосы, он до боли оттягивает рыжие пряди, стараясь прям тут не расхуярить себе голову о стену.

Все возвращалось к самому началу его заточения.

      Кашин не мог найти себе места, переходя на автономный режим жизни. Проснуться, поесть, пялить в стену, сдерживать себя от желания вскрыться кухонной ложкой, уснуть. Стал меньше есть и больше спать, лишь бы дни не затягивались на слишком долгий период. Без Руслана они в любом случае пролетали быстро, оставляя лишь дымку воспоминаний о прошлых моментах. Он наворачивал круги в зале, пытался занять себя чтением, – занять себя хоть чем-то, кроме ебучей нарастающей апатии, которой итак не было предела. Не разговаривал с другими, предпочитал проводить время в изоляции от остальных. Пациентам запрещали пользоваться телефонами, и лишь раз в неделю можно было позвонить родным под строгим наблюдением со стороны санитаров. В один из таких вечеров он задумался о том, чтобы позвонить Руслану, но развеял эти мысли – не знал его номера и даже не представлял, как искать. Желание услышать родной голос было невыносимым. Неимоверно. В этот момент из раздумий выталкивает пронзительный крик в коридорах. Он смог лишь разобрать "Помоги мне, мама!", "Мне здесь очень плохо!" и что-то еще, что не получилось понять. Дальше слышался топот нескольких ног и заглушающиеся вскрики, угасающие в глубине здания с каждой секундой. Скрутили и отправили на второй этаж, как и со всеми "буйными". Даня глубоко вздохнул, готовясь ко сну. Ничего не удивляло.       Как и то, что через пару дней он оказался в кабинете у главврача. Дежавю слегка пробило в нем ощущение реальности, а слова: "Вас сегодня выпишут" окончательно выбили его из колеи, оставляя лишь возможность тупо моргать. За эти дни он совсем забыл как разговаривать, считая это ненужной функцией без адекватного собеседника. Через час или возможно больше он оказался на улице, впервые за эти полтора месяца вдыхая свежий воздух. Но даже выйдя из клиники он совсем не испытывал ничего, кроме атаумазии. Хотелось лишь броситься под ближайшую проезжающую машину, но останавливал себя, не желая снова оказаться в этой клинике с предрассудками на суицидальные мысли. Мать что-то говорила ему, то улыбалась, то взволнованно трепала его волосы, которые успели совсем немного отрасти за все нахождение тут. Даня не вслушивался в ее слова, продолжая в прострации глядеть на боковое стекло заказного такси, наверное везущего их до дома.       На расспросы матери и попытки узнать хоть что-то, парень отмахнулся и придумал глупую отмазку, что ему нужно свыкнуться с "привычной жизнью" и пару дней изолироваться снова, но уже в своей комнате. Она, кстати, выглядела более пустой и прибранной за все его отсутствие – даже пыли не видать. Отыскав свой телефон, он первым делом поставил его на зарядку и представлял, сколько там могло накопиться сообщений. Через пару долгих и изнурительных минут, мобильник все же врубился, ослепляя экраном всплывающие уведомления. Кашин с равнодушием пролистывал их все, пока его взгляд не зацепился за кое-что... Руслан Тушенцов 13 января бля дай боже что это правда ты этих кашинов с питера хоть жопой жуй я ощущаю себя какой то эскортницей продвигающей свои услуги в великом санкт петербурге меня как выписали и отправили домой я сразу галопом пошел тебя искать вроде как это ты 14 января сука как же я скучаю эти хуесосы не дали мне с тобой хотя бы адекватно попрощаться а сразу взяли за шкирятник и выбросили из дурки 15 января я и не задумался над тем что тебя могут там еще на год оставить мне так хуево без тебя серьезно дань поклянись что ты тоже скоро вернешься...       Дрожь прошлась по телу. Телефон в руках сжался до покраснения пальцев, отрезвляя и давая понять, что это не галлюцинации и Руслан правда живой. Что он правда нашел его и правда переживал. И в Даниле словно что-то расцвело, какой-то увядший цветок внезапно ожил, пуская корни в его сердце. Он еще пару минут тупо глядел на экран, перечитывая сообщения из раза в раз, чтобы наверняка убедиться в реальности происходящего. А после, трясущимися руками набрал сообщение.

Данила Кашин

16 января

руслан блятььт

я так соскучился сукв я думал я свихнусь там и таблетками наглотаюсь

ебаный ты хуесос я так волновался я подумал что это конец и ты оказался моим галюном

      Ответ приходит незамедлительно, будто бы тот не отрывался от телефона, ожидая сообщения. Руслан Тушенцов 16 января ПРИДУРОК ТЫ БЛЯДСКИЙ) пожалуйста скажи что ты в питере я прям щяс в одних тапках готов бежать к тебе на встречу у меня серьезно началась ломка без тебя сучара ты такой...       Даня и сам не понимает, как ловит себя на улыбке, на том, как он в спешке объясняет матери, что ему нужно встретиться с "кое-кем" и то, как торопится он попасть в нужный автобус, сбивая все дыхание. И на том, насколько трепетно и волнительно он предвкушает встречу с Русей. Может, ему и не удалось вылечиться от той самой биполярки и погранички, однако лекарство под именем Руслан Тушенцов заставило его поверить в существование смысла жизни.