и нет сражений на войне

что ты узнаешь скоро:

что пол — это лава,

что времени больше не будет,

что запасных деталей

для сезонного существа

не предусмотрено

Сложно понять, что движет Саку-чан, вероятно, внутренний термоядерный двигатель на плазменной основе, но у Годжо есть очень много времени для того, чтобы думать. От жизни надо брать всё. Всё время. Его теперь волнуют — помимо умирания — такие простые бытовые вещи, как устройство маленького мирка, в который он попал. Он мерит шагами границы магического барьера, иногда его сопровождают, но в большинстве случаев он бродит в одиночестве, потому что хозяйка пространства, видимо, поставила на нём крест. Он, конечно, пытается выйти, но очень предсказуемо натыкается на невидимую стену, как будто что-то неожиданное. Люди не обращают на него внимания, будто он уже умер, но еще не ушел на перерождение и теперь болтается призраком на границе миров, пока местное божество пограничья не выпустит его в одну из сторон. Строго на запад. Хотя Годжо сомневается в направлении своего рая. Перед смертью он будет помятовать только о себе. Но это уже и не важно. Еще его волнуют мысли, они текут через его больную голову напрямую, не спотыкаясь, большая вода, большая волна, никаких порогов и перекатов. Он думает о том, что проиграть оказалось так просто, просто до неприличия, стоило один раз отвлечься и все: мир в огне, все умерли, прошло сто лет. Это, конечно, лестно: вот он какой незаменимый, без него только смерть и разрушения, а с ним счастья, радость, цветочные полянки, ага. Мысли глупые и тяжелые, они то плетутся, то катятся вниз, вниз бесконечным водопадом, и холодная вода их обжигает Годжо изнутри. Третий пункт ежедневной программы — телесные радости. Просыпаясь утром, он отмечает, что именно болит в этот раз, а если не болит, то не от того ли, что он эту часть себя ощущает довольно слабо. Саку-чан по утрам терроризирует его медицинским опросником для самых маленьких и самых больных, хотя он сам себя таким не считает. Да, что-то в нем радикально сломалось, причем так, что не исправить, но ведь и исправлять никто не собирается — это существо просто любопытствует, играя в девицу на регистратуре в больничке. Не хватает только очочков на носу и белого халата. — На что жалуемся? — спрашивает Саку-чан, сжимая в руках тетрадочку. Годжо отводит взгляд. Он занят тем, что ощупывает свое лицо, потому что с момента пробуждения не чувствует ничего с левой стороны. Там, где нет глаза. Лицо странное на ощупь, но это, вероятно, из-за потери чувствительности. Как будто трогаешь резину, плотную, но мягкую, немного прохладную от выступившего конденсата, который у людей называется пот. Ему не хочется разговаривать, потому что это довольно сложно делать внятно, а еще, потому что он не желает поддерживать игру в доктора. Саку-чан играет так много ролей в этом своем мире, что кажется, будто не только Годжо здесь кукла. Наша Барби — президент. Наша госпожа загробного междумирья — доктор и повитуха, учитель и судья, наш царь Яма и наш царь Эмма. Саку-чан казнит и милует, принимает роды и проводит обряд сожжения тел, всё здесь пропитано её присутствием и это не позитивная оценка. Годжо отнимает руку от лица, отряхивается от липкого сна, в котором живет постоянно и встает. Саку-чан продолжает смотреть на него и улыбаться. — Чую, чую, — говорит и вздыхает, — проблемы с нервными окончаниями левой части лица. Попробуй подвигать всей левой стороной тела, вдруг тоже чувствуешь хуже. Годжо двигает к выходу из комнаты. Сегодня солнечно, а от солнца у него болит оставшийся глаз, но он всё равно тащится наружу, через коридоры вечно меняющихся внутренностей дома-храма. Наверное, это происходит не с целью удержать его внутри: здание меняется почти незаметно, а выход и в ход всегда находятся в одном и том же месте, но, если закрыть глаза, можно услышать, как шуршат перегородки, медленно и плавно меняя своё местонахождения. Он бы не удивился, увидев однажды, что это место отрастило себе бетонокаркасный балкон, но пока оно действовало в рамках приличий. Наращивало проклятые нейронные связи внутри своего отсутствующего мозга, пока Годжо их радостно терял. Баланс. Если бы у него была своя собственная обратная техника, он бы, конечно, не умирал так глупо, но, если бы да кабы сёгунат бы еще был. Коридор выводит его на кухню, или помещение, похожее на неё, которой здесь служит тонкостенная пристройка с большим окном, смотрящим на лес. Здесь так чисто, что кажется, будто комната стояла опечатанной бесконечное количество времени, но он проводит пальцем по поверхности деревянного стола и не видит на нем пыли. Из-за его спины выглядывает Саку-чан. — Заблудился? — спрашивает и встает по центру кухни, складывает руки на груди. Годжо мотает головой. Чтобы заблудиться, надо знать куда идти, а он, даже идя по направлению к выходу, все равно не знает. Ему, наверное, всё равно. Еще пахнет травами. Горький яркий запах чего-то, что Годжо не может опознать, смешивается с чистым ароматом мяты и от этого болит голова, хотя теперь она у него болит практически от любого события. Он прикладывает руку ко лбу и прикрывает глаз. Саку-чан предупредительно усаживает его на стул, как будто он какая-то барышня, склонная к паданью в обморок. Хотя, теперь уже и не сказать уверено. — Сделаю тебе чай. Годжо кивает. Ему положительно все равно. Он кладет руки на чисто выскобленный стол и чувствует пальцами дерево, теплое, от заливающего помещение солнечного света. Саку-чан возится с жаровней в углу, булькает в бадье, шуршит ногами, тканью и мешочками с травой. Все-таки не кухня. Больше похоже на аптеку традиционной китайской медицины, где и продают составные части лекарства, и готовят отвары сразу. Ну да, логично. Вряд ли это существо готовит себе самостоятельно, зачем бы? А вот лекарства — о, у него здесь монополия на помощь людям. Наверное, это очень приятно, быть единственным, в чьих руках находятся чужие жизни. Годжо когда-то знал, какого это, поэтому его не удивляет то, что Саку-чан занимается медициной. Это ни капельки не противоречит тому, что это существо все еще является безумным и бесчеловечным, потому что, во-первых, в какой-то момент могущества человечность очень легко отбрасывается, а во-вторых, спасать людей почти так же приятно, как их убивать. Вероятно. Годжо убивать почти не приходилось. Пиала горячая, Годжо сразу же берет ее в руки и обжигается, но не опускает. Фарс, сплошной фарс. Существо, устроившее конец света, фактически убившее его и его учеников, делает ему травяной чай от головной боли, как будто его проблема в боли, а не в постепенном умирании. — Ты чувствуешь себя императором или богом? — спрашивает он. Саку-чан подтаскивает для себя табурет, на котором до этого лежали какие-то чистые тряпки, и усаживается к столу. — Разве это не одно и то же? Ну конечно, теперь они будут играть в вопросы и вопросы, потому что в некоторых ситуациях разговаривать по-человечески не выходит. Годжо считает себя человеком, способным поддержать беседу с кем угодно и о чем угодно, но дело в том, что это не беседа. Он пьет чай, Саку-чан пялится на него во все глаза. — Я не бог и не император, скорее сёгун. — Да? — Годжо может даже не вставлять свои реплики. Уж если это существо хочет что-то объяснить, оно сделает это несмотря ни на что. Но Саку-чан просто заправляет ему за ухо волосы, упавшие на левый глаз, и улыбается одной стороной рта, мечтательно, почти нежно. Возможно, вспоминает о какой-нибудь вивисекции. Годжо дергается назад, на полмиллиметра, почти незаметно, но существо всё замечает и всё знает. Улыбка становится шире. — Да. Борюсь с варварами, сижу в ставке, все время война, все время бой. Сёгунат проиграл, потому что потерял саму суть правителя-военачальника, но, если честно, я не против реставрации как таковой. Людям все время кажется, что что-то зависит от родовитости или титула того, кто стоит над ними, и только маги понимают, что главной всегда является исключительно личная сила. Сейчас это стало особенно видно, как ты можешь знать. Личные качества, да, — Саку-чан задумчиво трет шрам на лбу, — Сатору, ответь. Почему ты не ушел вместе со своим другом? Тебе правда хотелось спасать людей? — Где твой император, сёгун? — спрашивает в ответ Годжо. Он вдруг понимает для себя, что это существо не пытается целенаправленно вывести его, не пытается надавить на больное — точнее, это не первично — оно правда ничего о нем не понимает и не знает, даже имея часть памяти Гето Сугуру. Потому что Годжо знает, Сугуру понял его и понимал всегда. — Я не хотел спасать людей, — говорит он как ребенку. — Я мог это делать. Саку-чан кивает: — Да. Великая вещь — сбывшаяся возможность. Допивай, — и встает, мотнув головой в сторону чашки. — Оставь посуду на столе, я уберу за тобой. Не хочу, чтоб ты нарушил порядок в моем кабинете. Всё-таки, это медицинская комната, не кухня. И правда, жаровня, посуда и стол — это все необходимо врачу так же, как и повару. Ножей здесь нет, но Годжо уверен, приспособления для хирургических вмешательств у Саку-чан имеются и хранятся где-нибудь поближе к сердцу. Он выпивает отвар одним глотком и понимает, что давно уже чувствует лицо и нормально говорит. Головная боль, правда, не проходит, скорее концентрируется где-то в виске, стучит маленьким молоточком так, что отдает в ухо и челюсть, но спасибо и на том. — Чем так сильно пахнет? — спрашивает он, пока Саку-чан выплескивает остатки из чашки за порог и протирает её изнутри тряпкой. — Мята и пижма, — пожимает плечами и манит его за собой к выходу из кухни. — Природные абортивные средства. Надо же как-то контролировать поголовье. Да, и правда, мысленно пожимает плечами Годжо. Места всем не хватит, должны остаться лучшие, выживает сильнейший, всё такое, бла-бла-бла. Сильнейший в его лице не выжил. Никого не осталось. Саку-чан ведет его за собой снова, как собаку на привязи, и Годжо начинает чувствовать некоторый паттерн, нехороший такой паттерн. Картина такая: всю жизнь его куда-то ведут, а он отбрыкивается, но ничего не выходит. Печально и гадко. Когда ты рожден самым сильным магом современности, каждый хочет накинуть тебе на шею аркан. У некоторых получается. Годжо хочет разгрызть веревку лассо зубами, но метафоры не поддаются физическим воздействиям. Руками Саку-чан легко касается деревянных стенных панелей так, будто считывает что-то, написанное Брайлем. Возможно, дом и правда оставляет пометки о направлении, которые Годжо просто не способен расшифровать. К головной боли присовокупляется тошнота. Его как будто укачивает от того, что, хотя они идут почти всегда прямо, организм считает, что в таком небольшом строении не должно быть такого количества пространства совсем без поворотов. Возможно, дом достраивается по велению хозяйки, но Годжо даже не замечает этого. Он вдруг очень остро чувствует потерю врожденной техники. Это не похоже на слепоту, это не похоже на рану или боль от потери конечности. Однажды Годжо убили, но это чувство не сравнить ни с чем. Отсутствие левого глаза мешает ему чувствовать глубину, а отсутствие Шести глаз — мешает видеть мир. Он ощущает себя трехмерной фигурой на плоском листе, способной двигаться только вперед и назад, потому что для нее замерло даже время. Картонная фигура, застывшая навсегда в одной позе. Мир отдельно, Годжо отдельно. На всякий случай он дергает себя за челку, но процесс интеграции в реальность упущен. Однажды Годжо убили и лучше бы он до сих пор был там. Мертвый, окровавленный и семнадцатилетний, знающий, что он способен вообще на всё, что угодно. Его подводят к люку в подвал. Вокруг этого места проклятое здание как будто расступается, образовывая квадратное помещение, чей пол покрыт печатями, самая большая из которых, кажется, занимает всю поверхность люка целиком. — Что здесь? — Мы вроде говорили об этом, — Саку-чан вздыхает и, облизнув палец, стирает часть линии у печати на крышке. — Моё сердце. Хочу продемонстрировать тебе, так что считай это таким вот извинением за твою будущую, но, тем не менее, не своевременную кончину. Годжо не хочет смотреть ни на чье сердце, особенно в качестве извинений, но его любопытство не убить ничем. У него снова капает из носа, но он просто стирает кровь ребром ладони и подходит ближе, когда Саку-чан поднимает крышку. Под ней темно и холодно, Годжо ничего не видит, но чувствует пространство, и оно кажется ему чудовищно огромным, почти что невозможно огромным. — Только после тебя, — говорит он и сглатывает густую слюну. Саку-чан пожимает плечами, подвязывает взявшейся будто из ниоткуда лентой рукава и лезет вниз по длинной-длинной лестнице. Наверное, это очень неудобно делать в кимоно. Годжо, конечно, лезет следом. Под люком и правда очень много места. Когда глаз привыкает к темноте, Годжо разглядывает большой бетонный подвал и ворота тории в одном из его углов. Они украшены как для праздника, но он знает, что и тут не обошлось без печатей. Стоячий воздух густеет и, пока он не заканчивает свой путь по лестнице, чувствует, как его рубашка прилипает к покрывшейся холодным потом спине. Он не видит движений проклятой энергии и почти что не чувствует её следы, но для того, чтобы ощутить это место, не нужно быть даже магом. Когда, встав на землю, он отпускает лестницу, его ноги тут же подкашиваются, и он падает на четвереньки, как студент, слабак или не-маг. Энергия здесь давит ему на затылок тяжелой неласковой рукой, но Саку-чан дергает его за волосы и поднимает с пола. Очень мило, спасибо. Если нужно объяснить, то это ощущается, как тяжелая мокрая тряпка, которой накрывают лицо и льют сверху воду. В этом месте нельзя утонуть, но ощущение, будто захлебываешься, никак не оставляет. Он идет за Саку-чан. Он вечно идет следом. Иногда тряпку поднимают с лица, чтоб тот, кого пытают, мог подумать, что жизнь ему вернули. — Что ж за сердце то у тебя такое? — шепчет он, потому что громко здесь нельзя. Здесь ничего нельзя. Это место отвратительно до невозможного, это место — как вернуться взрослым в утробу матери, неестественно, мерзко, желанно, холодный воздух облепляет со всех сторон, пока они идут к воротам, а путь всё удлиняется и удлиняется, пока хозяйка не говорит: — Хватит. Дорожка, сделанная из камней, как в саду, тут же становится нормальной длины, стены перестают медленно разъезжаться и съезжаться, и всё становится кристально ясно и до хруста чисто. Как стекло, только что помытое дворниками. — А я думал, как ты держишь барьеры столько лет. Дурак, — говорит Годжо, становясь на первый камень. Тории горят ярким пятном впереди, красная краска не облупилась, верёвка симэнава не истрепалась, будто скрученная только что любящей умелой рукой. — Плохо же ты про меня думаешь, — вздыхает Саку-чан. — Я её лучшая ученица. Но ты в чем-то прав, да. Барьер не мой, но не потому, что я не могу, что такое сотня лет в масштабах вечности? Барьер держит она, потому что всё еще держится за свою человечность. В стволе дерева, выдолбленном как лодка лежит человек, тело, тело человека, совсем уже не похожее на человека. Три его глаза плотно закрыты, как будто во сне, но ничего больше не дает понять, что это сон, а не смерть. Госпожа Тэнген. Годжо не знает её, скорее чувствует, это что-то похожее на знание о подлинном и поддельном, это ощущение вечности, которое не объяснить ничем, за это отвечает какой-то иной орган чувств. — Ученица, надо же, — Годжо морщится, ему все еще тяжело здесь находиться. — Как ты вообще удерживаешь её здесь? — Ты знаешь, что лучший ученик это тот, кто смог превзойти учителя, да? — Саку-чан довольно складывает руки на груди. — В какой-то мере, это и произошло, но она отказалась это признать, поэтому наши пути разошлись когда-то очень давно. Почти то же, что у вас с Гето. Разница мировоззрения, трагическая разница. — О, так вот как ты это видишь, — выдыхает Годжо. Ему хочется отсюда уйти. Спящее тело Тэнген, лежащее как будто в гробу, белоснежные ленты сидэ, мертво висящие в отсутствие ветра, сумасшедшее существо, которое думает, что знает все на свете, и похоже, что правда знающее все… Он чувствует, как сумма вещей обрушивается на его плечи и снова давит, давит, давит к полу. — А в чем мы не правы? — хмыкает Саку-чан. — Но мы лучше тебя и уж точно успешнее. Ты потерял всё и теперь умираешь, а мы остаемся. Гето бросил тебя, потому что умел и хотел жить сам, Сатору, мир бросил тебя, потому что ты не оправдал его ожидания. Но всё скоро кончится, кончится, не стоит и переживать. После твоей смерти мы влезем в твою голову и сможем оценить ситуацию со всех сторон, чтобы сформировать картину целиком. — Почему ты говоришь, что это твое сердце? — спрашивает Годжо, пытаясь игнорировать все, что ему говорят. Зачем принимать во внимание тяжелый душный бред, от которого кровь из носа начинает быстрее капать на камни. Саку-чан подставляет ладошку под капли, и Годжо отмечает, какие у неё крошечные ладони и пальцы, заканчивающиеся коротко стрижеными ногтями, эти мягкие руки выводят его из себя еще сильнее, он отталкивает ладонь, но Саку-чан просто вкладывает его руку в свои, как в лодку, как в лодку, как в дерево, как в гроб. — Да потому что моя жизнь и жизнь Тэнген-сама навсегда переплетены так, как жизнь сердца и мозга. Тело не может существовать с чем-то одним. Это как любовь, в ней всегда должно быть больше одного. Существо проводит пальцами Годжо по шраму на своем лбу и улыбается, находясь не здесь и не сейчас, видя перед собой какое-то далекое прошлое, где оно было ученицей великой волшебницы, любимой ученицей, возможно даже другом. Тории нестерпимо краснеют, этот цвет входит в голову Годжо как нож в масло, как нож в горло, как смерть в жизнь, и там раскалывает всё, что оставалось целым. Он отключается и складывается перерезанной веревочной лестницей, а Саку-чан, Кендзяку, Каннон, любимая ученица волшебницы и что-то выше человека дает ему упасть, садится рядом с ним на корточки и щупает пульс, а потом удовлетворенно кивает и встает, чтоб подойти к своей величайшей ценности и победе и аккуратно коснуться ладонью холодной щеки Тэнген, не прерывая её волшебного сна.