Дом, который...

«То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей...»

Николай Некрасов

      Когда-то давно, когда стены нынешней Четвертой были разукрашены иначе, а имя мне было не Сфинкс и до Сфинкса было еще долго, Седой поделился со мной интересным фактом. Вернее, не поделился, а попытался выяснить, обладаю ли я такой же способностью.       — Скажи, — начал он вкрадчиво, издалека, колупая рваную кутикулу на ногте. — Ты в коридорах ничего странного не замечаешь?       Я пожал плечами, задумываясь и хмурясь. Но хоть убей, а ничего подобного в голову не приходило.       — Нет. Может быть, я просто не обращал внимания. А что там может быть странное? — спросил я, и Седой дважды прерывисто принюхался, крылья его носа раздулись.       — Тогда неважно. Можешь идти...       И я ушел. А потом понял, что речь шла о запахе.       Я курю на подоконнике, разглядывая заснеженную землю. Снег ничем не пахнет. Если, конечно, его никто предварительно не подпортил.       — Сегодня может быть Самая Длинная, — внезапно говорит Слепой, и Табаки разоряется в возмущениях, смешанных с понятным только ему восторгом.       Я хочу верить, что сегодня Самая Длинная, хочу пережить ее как можно скорее, и пепел с сигареты летит в банку из-под горошка, когда дверь открывается.       Она входит мертвой тенью, оглядывая комнату с прищуром неимоверно уставшего человека. Второго глаза, конечно, не видно, но синяк под первым такой большой, и я задумываюсь: он и под вторым такой же, или зрячий отдувается за двоих?       — У вас в комнате пахнет кошками, — оповещает Мама, и Табаки хмыкает, цокает языком.       — А чего бы ими не пахнуть? Сейчас весь Дом кошатиной провонял, — недовольничает он, и Мама вяло подходит ко мне, тоже закуривает, смотря на серое небо за окном.       — А в коридоре опять пахнет кровью.       Когда Черный заламывал ей руки и затыкал рот в спортивном зале после смерти Помпея, она плакала и говорила, что наконец поняла, почему в коридорах пахло кровью.       Поэтому я незаметно напрягаюсь и думаю, как бы корректно сформулировать вопрос, но у меня не получается. Слова застревают не то что в горле, а в солнечном сплетении.       Она кладет подбородок на мое колено, свободную ладонь кладет на голень и выдыхает дым клубами.       — А тебе-то что? Он, говорят, падаль любит, — говорит Слепой, поворачивая на Маму голову, и она так и замирает с сигаретой в руке.       Не приходит в себя даже тогда, когда пепел начинает падать на мою футболку и оставлять на ткани маленькие прожженные дырочки.       А я не противлюсь. Думаю. Седой тоже слышал эти запахи? Поэтому решил ее крестить? А я, дурак, тогда даже завидовал, что у нее такой крестный. Но если ценой этого стал такой дар, то я немного эгоистично думаю, что мне повезло.       — Даже обидно, — наконец тихо говорит Мама, и Слепой усмехается.       Он начинает нараспев цитировать Некрасова, Мама хватается за голову, и мне кажется, что они явно пропускают какие-то реплики в диалоге, додумывая их друг за друга.       Мама, продолжая держаться за голову, шатаясь, идет к выходу, и сигарета продолжает тлеть в ее руке.       Если бы отчаяние имело запах, то оно пахло бы сигаретными бычками.       Решаю не забивать голову экзистенциальной туфтой и спрыгиваю с подоконника.