Одуванчик

Наверное, он даже не был нужен. Шиан взглядом проводил пару, застрявшую в своем конфетно-букетном периоде непозволительно долго, будто эти двое принимали что то, вроде... эмпатогенов. Выпивали прямо за завтраком, как витамины, неотрывно глядя друг другу в глаза, прямо в моменте истекая этим капающим липким пониманием. Шен улыбается, щурит глаза ласково и разнежено, как не было никогда — слишком наивно, слишком по-детски доверчиво. Он не должен был так открываться после пережитого. Это просто невозможно. Однажды увидев всю подноготную грязь этого мира нельзя любить так счастливо, так беззаботно. Просто брать и греться в чужих руках, спивая тепло прямо с чужих пальцев, а не бояться. Не после пережитого. Черные глаза щурятся ласково, взмахивают плавно длинные ресницы. Он льнет к чужим рукам, лепеча какой то... бред... С ним Шен не был таким. Он был колючий, отстраненный, равнодушный. Любящий скалить зубы демоненок, что нуждался в крепкой руке, а не то ведь натворит глупостей. Не случайно, нарочно! Хобби такое — границы проверять да терпение испытывать. Вытягивать, по связке, по нитке, все нервы и наслаждаться своими привилегиями, упиваться собственной своевольностью, пока старший братец бесится уже, едва держа лицо, да только предпринять нечего. Ну вот что с него брать было? Разбитый по глупости, кукла фарфоровая в сетке трещин, но... Наверное, он действительно был не нужен. Чувство, как долго чинить швейную машинку. Абсурдная аналогия, но вот появляется в твоем доме такая — на ручном колесе, с золотистой росписью, едва покрытая пылью, с профессиональной печаткой мастера. И не работает. И вот копаешься, мучаешься, хотя сам никогда такое в руки даже не брал, да даже просто заплатки себе не клепал, да и ставить эту точеную машину и некуда, и незачем. И не к месту она тут вообще. Пылится только, место занимает посреди коридора, что и не пройти, и переругался со всеми уже из за нее, и ночами сидел, и справочники читал, только не помогает ничего. И вот представить, что в какой то момент это чудо инженерной мысли просто начинает работать. Скорее, случайно, чем Шиан действительно мог сделать что то дельное. Просто взяло, заработало, будто щелкнуло что то — убираешь руки, всё в этом вонючем машинном масле, и поверить не можешь: Работает. Стоит прекрасная, сверкающая, по личным причинам решившая, что сейчас самое время ожить, будто в вычурном жесте, лишь бы обозначить — а вот не твоими стараниями. Но работает. А места так и не появилось. И шить ты не начал. Улыбка эта беззаботная цветет на губах Шена искренняя и совершенно непривычная, но такая естественная. Простая. Радуется каждой глупой мелочи, шутки шутит, собаку завел. И еще мечник этот. И в голове так много всего, что даже сказать нечего. Среди этой талой теплой весны солнечный свет просто пробивал грудную клетку насквозь и подсвечивал пустое черное нутро, будто что то, что старательно росло там все эти годы, пришлось мягко извлечь с корнями, ничего не оборвав и не сломав. Только пустота осталась, чуть согретая фантомными ощущениями, отпечатавшимися в памяти. Пора, похоже. Шиан посмотрел на свои руки, с улыбкой замечая, что те трясутся. Пора. Весна. Счастьем переполненная, как и всегда, в этом странном гулком впечатлении от впервые за долгое время вернувшегося ощущения, что свет умеет греть. Что мир такой... яркий, живой. И трава зеленая, и небо синее, безумно синее. И вода мокрая. Может, правда, он просто видел, что хотел. Может, он дурак, а Шен всегда таким был, мог быть, просто относиться надо было по-другому и действовать иначе — сейчас это уже не имело значения. Все завершилось... победой. Твоей. Механическая машина могла работать, и она будет работать в заботливых руках. Чужих. А у тебя места нет. И шить ты не начал. Пара мокрых капель падает на трясущиеся руки, и Шиан дергается, пугается, а после растирает те в пальцах, улыбаясь все так же искренне радостно от осознания — работает. Работает. После стольких лет забвения, разве было что то лучше, чем это? Разве можно так искренне любить после всего случившегося? Шиан сейчас как никогда ярко чувствовал, что его нутро пусто, будто из пушки в упор выстрелили, пробили насквозь, и нет там ничего дельного и полезного кроме этого желтоватого машинного масла, в отличие от Шена. Тот с испытаниями справился, с запоздалой насмешкой доказав: Можно. Он был, какой есть. Неудобный, неправильный, и злой, и добрый, любящий, отчаянный, разный, но... живой. Красивый. С другим, плевать. Пусть. Хорошие механизмы должны работать. Пусть цветет и искрится жизнью в чужих руках, пусть. Пора просто честно порадоваться, что этот цветочек вообще нашел силы вновь цвести после всего случившегося. Разве было что то лучше?