Бесит

Лука скулит, как щеночек, высоко и тонко. Голос лучшего исполнителя на ALNST. Неудивительно, что гаденыш все раунды выигрывал без запинки. У соперников и шанса не было, стоило ему рот открыть. Только раунд со своей «нуной» никогда ему не выиграть. Хёна путь на верхушку пирамиды выгрызла зубами, оставив в чьих-то челюстях свою левую ногу. Она костяшки сбивала бесчисленное количество раз: в большей степени о холодный метал брони миротворцев, но и о тёплую человеческую кожу тоже приходилось. Были у нее неудачные дни. А у Луки все дни были удачными. Конечно, скотинка даже не понимает значение слова «удача». Лука только команды понимает, поэтому Хёна командует. — Не скули, блять, я тебе помочь пытаюсь, уродец. Таблетку пихает между дрожащих губ двумя пальцами. Пусть только попробует укусить. Хёна ему все идеально белые зубы выбьет, чтобы улыбаться в камеру можно было только кровавым провалом между бледно-розовых губ. Пришельцы и это схавают за милую душу. Лука смотрит на неё из-под дрожащих светлых ресниц: взгляд у него не изменился, что когда ему пять было, он на неё таращился стеклянными глазками-блюдцами в саду Анакт, что тридцать ему исполнилось, а смотрит всё так же. Как будто Хёна — божество, подарившее ему смысл жизни; единственное существо важнее хозяина. Хёна злится, потому что Лука у неё этот самый смысл почти отнял, разбил о серый булыжник вместе с черепом наивного братика. Хён Ву тоже повелся на вечно жеванные рукава и слюнявые поцелуи открытым ртом. Хёне давно уже не пять, жалобным «ну-уна» её уже не смягчить, не разжевать точно безвкусную низкокалорийную кашу, не заставить крупные слезы вытирать рукавом собственного платья — ну, что ты, Лука, ну что ты, покажи сестричке, где болит. — Лука, просто проглоти ебанную таблетку и я тебя отпущу. Делай, твою мать, как нуна говорит! Хёна, оказывается, волшебные слова еще помнит. Интерфейс у Луки не сменился совсем: разве только внешне, внутри кнопки на своих местах. Лука под ней перестает трепыхаться. Она чувствует его тёплый влажный язык, когда тот подхватывает таблетку, зажатую между большим и указательным пальцем. Лука все еще до ужаса слюнявый, думает она мимоходом. Бесит. И не то чтобы она не ожидала, но дрожью все равно прошибает с головы до ног, дрожь, кажется, даже до металлического протеза доходит (и проходит сквозь него), когда кадык его тяжело дёргается, и мягкие бледные губы вдруг обхватывают вторгнувшиеся в рот пальцы, посасывая. Некстати вспоминаются эти его глупые детские поцелуи открытым ртом. Лука по-другому не может и не умеет. Лука среди людей, настоящих людей, никогда не жил, не читал книг, не смотрел сериалов. В его прозрачной маленькой капсуле не было вообще ничего, кроме него самого. Лука знает, откуда-то, наверное, от кого-то из старших ребят, что люди касаются друг друга ртом, когда хотят показать симпатию. У Луки к Хёне не просто симпатия, у Луки к Хёне вся любовь, на которую способно его больное синтетическое сердце. Может быть, если он будет касаться Хёну ртом больше, она перестанет злиться. Лука помнит, что когда-то нуна не злилась, а много улыбалась, пахла не крепким дешевым алкоголем, а мокрой травой и бескрайним небом. Почему нуна всегда на него злиться? — Это… этому тебя тоже хозяин научил? Хёна хочет злиться, но голос предательски подскакивает на актаву, когда Лука обводит пальцы языком, на секунду поморщившись от металлического привкуса. Он механически кивает, не выпуская её руку изо рта. Лука и другие команды знает, много-много команд. Он их до одной покажет, только чтобы нуна не злилась больше. Чтобы погладила его по голове, как в детстве. Слёзы вытерла рукавом белого платья (нуна носит теперь только чёрные майки, у которых нет рукавов). Хёне Хёнву не нужен был, думает Лука, я тоже могу быть жалким и слабым. Нуждающимся в тебе как в воздухе. Тебе меня достаточно будет. Хёна пальцы отдергивает резко, ниточка слюны рвется между ними, будто остатки выработанного годами сопротивления самообладания. Хёна может задушить его прямо сейчас, обхватив пальцами тонкую шею, может сломать точно стебелек цветка (только в вазу потом не поставишь): беспомощный асматик даже пискнуть не успеет, не то, что назвать ее еще раз «нуной», но вместо этого она неожиданно наклоняется вперед. Глаза Луки, большие и блестящие, однако на грудь, оказавшуюся прямо перед лицом, он все равно не смотрит. Голову задирает даже, обнажая больше белого горла. Животный вой царапает грудную клетку изнутри, когда она отстегивает наручники, удерживающие руки Луки над головой. Не знали, что он выкинуть может, когда проснется. Вдруг назад захочет. Хёна его на месте пристрелит, если выкинет что-то подобное, даже сожалеть не будет, просто дуло ко лбу прижмет и… Лука двигается вдруг быстрее, чем все, что она видела от него до этого, даже на сцене, и вжимается в нее всем своим слабым телом, дрожа точно листовка на ветру. Хёна ловит его в объятия почти инстинктивно, не успела «правильно» среагировать, оправдание она придумает себе позже. Лука дрожит так сильно, что Хёна почти верит, что у него начинается приступ. — Нуна, ты пришла за мной. Я знал, что нуна вернется. — Лука бормочет в бреду будто лихорадочном. Нуной называет её упорно, даром только что сам старше. Повторяет упрямо, точно читает мантру одному ему известную: молитву своей личной богине. У Хёны кровь в ушах шумит будто толпа пришельцев на межгалактическом стадионе: нуна — нуна — нуна. Лука снова плачет, хотя даже не понимает почему. Эмоции — это для настоящих людей, у Луки эмоции как он и сам, синтетические. Нуна держит его крепко и, кажется, больше не злится, хотя лица он не видит, спрятав свое на сильном плече. Но это ничего. Их теперь никто не разлучит. Нет теперь Хён Ву. Нет Хозяина. Только он и нуна. Как и должно было быть всегда. Как правильно. Хёна знает, что должна его оттолкнуть, отшвырнуть, словно пиявку, пока не присосался к коже. Ещё не поздно изуродовать его ангельское личико чернильными гематомами, запачкать собственные костяшки красным так, чтобы саднило потом неделями, чтобы Исаак и Девей взгляд отводили. Она придерживает заднюю сторону его шеи, пока Лука трясется, цепляясь холодными пальцами за черную майку, будто разожми он их, Хёна кинется вон. Угадал гадёныш. Мозгов как у рыбки, а её наизусть знает, читает точно открытую книгу, по слогам, но уверенно. Хёна губу прикусывает почти до крови, двигая ладонью вдоль голой спины: одевают любимца публики всегда на подобии ангела, только крыльев не хватает и нимба. Фальшь все равно просачивается наружу: ткань везде полупрозрачная, вырезы глубокие; Лука лакомство в красивой обертке, глазеть — это пожалуйста, а трогать нельзя. Только избранным. Хёна меньше всех заплатила, чтобы Луку так трогать, всего лишь родным братом. — Хватит реветь, придурок, перестань… Голос собственный подводит. Как не во время. Хёне кажется, что сейчас самое время закричать так, как она на сцене никогда не орала, особенно когда Лука, вдруг отстранившись, касается тонких завязок на испачканных сажей штанах. Пальцы, всегда окрашенные на концах трупно-фиолетовым оттенком, слушаются плохо. — Лука. Первое предупреждение. Лука все-все трюки покажет. Он команды годами отрабатывал, доводил до автоматизма, до аплодисментов, до оргазмов. Лука будет для Хёны самым лучшим. Штаны вместе с простым белыми боксерами складками собираются вокруг худых лодыжек. Лука даже не пытается прикрыться, просто переступает через смятую ткань. Только голову склоняет на бок, будто красивая певчая птичка. Член у него маленький и мягкий: скотине детородный орган для красоты, спариваться им не разрешают. Человечество выращивают в пробирках, и Лука не самый удачный образец. Однако его даже в рекламах заставляли сниматься и в реалити шоу участвовать, потому что он красивый, а Хене даже заставлять не надо. Лука сам все продемонстрирует. Скотинка без хозяина не может, не привыкла. — Лука, прекрати. Второе предупреждение. Лука разворачивается медленно, красуясь, и опускается впалым животом на кровать. Он там тоже красивый. Ученые над ним постарались, как смогли. Ни единого волоска. Кожа белая и гладкая. Тощий только, но так надо. У Луки всегда рацион урезали. Хёна в детстве думала, что он поэтому рукава жевал, а не потому что глупый. Лука смотрит на нее через плечо, спину прогибает: посмотри нуна, какой я красивый, только для тебя (и сотен тысяч глаз, которые каждое движение его губ ловят, когда он улыбается с мерцающих экранов). У нуны нижняя губа дрожит, но почему-то без злости. Может быть, Лука опять нуну расстроил. Лука ноги расставляет шире, как хозяин учил. Ну же, нуна, я же красивый. Мне даже не больно будет. Почти. Доктора столько раз зашивали и вспарывали, словно старую детскую игрушку, что Лука привык. Это снаружи он точно первый снег, нетронутый и чистый, а под ним земля черная, вся в заплатках. Лука не очень понимает, что такое секс и как им надо заниматься — Иван случайно обронил пару рубленных фраз -, но Лука нуну любит. Лука хочет, чтобы секс у него был с нуной. Лука показывает то, что умеет. — Лука, хватит. Прекрати… (руки у нее дрожат просто потому что перепила, не новость, а не потому что Лука искренне не понимает, что он делает не так. Хлопает пушистыми ресницами и не двигается. Румянцем заливается точно только распустившийся цветок в саду из детства. Глаза-камеры ловят каждое её движение. Тощую задницу держит высоко, приглашающе. Был бы хвост он бы вилял, точно тупая псина. Комом в горле она выталкивает тихое «пожалуйста».) — Я люблю тебя, нуна, я тебе покажу, я… Одеяло падает сверху толстым сухим слоем, на мгновение разделяя их. Лука моргает бестолково. Тонкие пальцы сгибает и разгибает, скребется по простыне точно слепой щенок. Даже колени согнуть не додумывается. Хёна дёргает его назад почти осторожно, в ткань заворачивает точно в кокон. Не знает сама, кого обезопасить пытается: себя от Луки, или… Луку от себя. Лука не сопротивляется, позволяя усадить себя на чужие колени. Он растерян, почти расстроен: нуна не злится больше, но и не трогает его. Может быть, думает, что Лука грязный. Он поднимает на неё вопросительный взгляд, однако большая ладонь вдруг ложится на глаза, закрывая обзор. Только не смотри на меня как будто я лучшее, что с тобой случилось, потому что ты, Лука, худшее, что случилось со мной. Лука темноту не любит, темнота означает начало нового раунда. Лука знает, что Хёне проиграл заранее, можете даже микрофон ему не включать. Хёна всегда была и будет на вершине пирамиды. Она целует его жадно, почти кусает, и держит крепко, но не ранит. Лука целуется в ответ со слюнявым энтузиазмом, позволяет чужому языку проникнуть в рот, пощекотать нёбо. Кашель першит в горле, но удовольствие от близости сильнее страха смерти. Последний в нем давно уже вытравили словно заразу: скотинке смерти нельзя бояться, портит вкус мяса. Губы горят от того, как Хёна нетерпеливо пробует его на вкус: Лука потом обязательно спросит, вкусно? Хёна отстраняется через пару минут, тяжело дыша. Будто только что исполнила свой самый первый хит. Лицо у неё горит стыдливым багрянцем. Ладонь она не убирает: не готова к чужому взгляду. Бельё мокнет под ней от того, как покрасневшие припухшие губы Луки тянутся за ней в попытке выпросить еще одну дозу грубой ласки. Лука разницы все равно не чувствует или не понимает, он только одно знает, одну единственную на свете истину: он нуну любит. Нежную. Грубую. Пахнущую мокрой травой и бескрайним небом. Пахнущую дешевым крепким алкоголем. Он голову склоняет на чужое плечо, покорно и верно, точно псина показывает розовый животик — вот сюда пинай, нуна. Только погладь потом, пожалуйста. — Не делай так больше, тебе так больше… не надо делать. Она шепчет ему в висок. Хёна думает, что она вырвалась наружу, она давно вне рамок проклятой пирамиды. Пирамида осталась в кошмарах, пирамида осталась отражением на дне очередной бутылки, как и смертельная сцена. И кровь, остывающая на лице блестками фотокамер. Однако когда Лука дрожащими пальцами окольцовывать смуглое запястье, её свободная рука вновь отчетливо ощущает тяжесть микрофона. И какая ирония. Лука, кажется, и этот раунд выиграл. Бесит.