Исповедь Эсмеральды

      Клод Фролло только что закончил главную вечернюю службу и уже направился было в свой дом в клуатре, дабы отдохнуть от трудов праведных, но вдруг заметил, как в Собор вошла цыганка. Та самая. Эсмеральда. Та, что всегда танцует перед Северной башней. Сейчас, правда, на цыганку она походила меньше всего: косы она убрала под чепец, а пестрый наряд сменила на скромное платье в пол. Клод резко затормозил, едва не сбив кого-то из прислужников, и припал к колонне: что Эсмеральда намерена делать?       А она тем временем натянула капюшон тонкого плаща посильнее на лицо и приблизилась к статуе Богоматери. Клод же, отступив в тень бокового нефа, приблизился к Эсмеральде. И с удивлением обнаружил, что она молится. Словно истая христианка! И на демонстративное покаяние, чтобы её больше не называли язычницей, вряд ли можно списать. Стала бы она тогда так прятаться!       А тем временем Эсмеральда уже поднялась с колен и обратилась к Фролло, стоявшему к ней боком:       — Простите, где я могу исповедаться?       Тот поперхнулся, и цыганка принялась бурно извиняться. Однако Клод не своим голосом, звучавшим скорее как мяуканье котёнка, ответил ей. И, едва она ушла, бросился другим путём к кабинкам. Другой священник, который должен был сегодня принимать исповеди, оторопел, увидев архидьякона Жозасского в таком воодушевлении идущего к исповедальням, и сначала хотел сказать, что сегодня это не его обязанность, но… Но в следующее мгновение решил, что на всё воля Божья, и если Господу угодно освободить его от этой ноши, то кто он такой, чтобы противиться? И быстро покинул Собор.       В исповедальне же вот уже несколько минут царила тишина.       — Что я должна говорить? — наконец подала голос цыганка.       — Всё, что тебя тяготит, дитя моё, — всё тем же высоким голосом ответил Фролло.       — Тяготит?!       — Да, э… Что тебя волнует. Печалит.       — Я никак не могу найти мужа. А мои дяди говорят, что они тогда сами найдут. И богатого. А если они найдут старого? Или некрасивого?       — Это грех.       — Грех — найти мне старого и некрасивого мужа? — невинно поинтересовалась Эсмеральда.       И хотя в душе Фролло кричал «Да!!!», проинести ему пришлось совсем иное:       — Нет, дитя моё. Твоя дерзость.       — Значит, в этом я должна каяться?       — Это твой грех, да… Так ты раскаиваешься?       — Ну, если это грех… Да.       — А почему твои дяди торопят тебя с поиском мужа?       — Потому что будущим летом мне исполнится уже семнадцать. И я сама буду старой!       По звуку Клод догадался, что цыганка заплакала. Но сделать он ничего не мог.       — И ты должна до этого времени найти мужа или твои дяди выберут его для тебя сами?       — Нет, у меня срок до мая, — и цыганка зарыдала пуще прежнего.       — Разве не нашлось в Париже ни одного достойного тебя юноши? Если ты так думаешь, то это гордыня, один из смертных грехов! — Фролло постарался произнести это как можно внушительнее.       — Кому я нужна, — горестно всхлипнула она. — Я нищая, святой отец. Я… танцую на улице, чтобы прокормиться. И здесь, перед Собором, тоже. Здесь всегда людей много и денег тоже.       Укол совести кольнул Фролло. Говорил ей что-то о гордыне, а сам? Думал, девчонка сюда из-за него приходит? Да куда там!       — Так какого мужа ты хочешь?       — Молодого, красивого, высокого, — мечтательно протянула Эсмеральда. — И чтоб с усами. И в красивых доспехах на коне!       И пока цыганка перечисляла, священник мрачнел с каждой секундой. Напротив каждого требования он мысленно ставил крест. Он давно уже не молодой, красивым никогда не был, доспехи не носил, усы ему категорически не идут, коня нет. Разве что он высокий, но этого явно не хватит.       — Я верю, что мой рыцарь однажды придёт за мной! Спасёт меня и увезёт в свой замок!..       — От чего же он должен тебя спасти? — заинтересовался Клод.       — Не знаю, — беспечно ответила цыганка. — Мало ли, что может случиться!       — Тут ты права… А если тебя спасёт не прекрасный рыцарь? А… кто-то не такой… молодой и красивый. Я не говорю, старик или… Разве это будет иметь значение?       — Ну… Может быть. Но я хотела бы, чтобы это был такой молодой и красивый рыцарь.       — А если у него порочная душа? Ты выберешь такого? А их таких немало!       — Как такое может быть? Они все такие красивые в этой форме!       — И такие же большие грешники, — сурово ответил Клод. — Они не думают о спасении своей души. Хочешь ли и ты гореть в пламени после смерти?       — Нет, святой отец! — воскликнула Эсмеральда.       — И правильно. Помолись дома, чтобы Господь простил твои грехи и послал тебе доброго мужа.              Остаток дня Клод Фролло думал. Много — даже по его меркам. Он думал о себе, цыганке и вселенской несправедливости, которая почему-то решила в полной мере излиться именно на него. Часть времени он посвятил мечтам: вот если бы он был моложе, красивее и был бы рыцарем в сверкающих доспехах, а Эсмеральда была бы знатной дамой… Очень мало, как выяснилось, Клоду Фролло нужно для счастья. Гораздо меньше, чем философский камень и всё, что с этим связано. И одновременно — намного больше, ибо даже философский камень не в силах повернуть время вспять.       Позже, ночью, лёжа в постели, Клод Фролло перешёл к обдумыванию дальнейших действий. Вариант с купить дешёвые доспехи и на глазах цыганки спасти котика он отмёл сразу — главным образом, по той простой причине, что цыганка появлялась только в людных местах, а там его узнают, и чем ему может грозить подобное лицедейство даже представлять не хотелось. Но в целом… Нет, ходить за ней по пятам тёмными улицами, в латах и попутно ища котика, которого можно спасти… Нет, всё равно получается какая-то нелепица.       Другим вариантом, пришедшим в голову архидьякона Фролло, стала банальная покупка Эсмеральды у её воровских сородичей. Но это показалось Фролло каким-то несолидным. Конечно, он никогда не был поклонником куртуазных романов, сонетов и прочей дребедени, но интуиция подсказывала ему, что в этом случае симпатию лучше завоевать. А не просто купить девушку и поставить её перед фактом. Даже несмотря на то, что многие другие девушки были бы рады перспективе стать конкубиной самого архидьякона Жозасского.              Ночью Клоду снились сладкие манящие сны, какие обычно видят неопытные юноши в пору первой влюблённости. Вот они гуляют вместе по кладбищу Невинных, вот целуются в поле, а вдалеке виднеется громада Монфокона, а вот уже он жёстко овладевает ей в комнатке какого-то трактира. Проснулся Клод Фролло в чрезвычайно хорошем настроении и с жаждой действия. Однако какого именно действия — до сих пор оставалось решительно не понятно.              Наблюдая за толпой и цыганкой, пока та танцевала, Фролло сделал один важный вывод: она была любезна с теми, кто ей, например, улыбался. И давал деньги.       Начать Фролло решил с улыбки. Он поднялся к себе в келью в Северной башне, достал самый начищенный поднос и попробовал поулыбаться. От непривычки щёки заболели уже на втором подходе. А когда Клод решился посмотреть, как это выглядит, едва не перекрестился.       И уже через несколько секунд после этого он бодро спускался обратно на площадь, сжимая в руках мешочек с мелкими серебряными монетами. Потому что мелочиться — не в духе Клода Фролло.       Эсмеральда как раз собирала плату, и он, постаравшись вспомнить что-нибудь приятное — да хоть сегодняшние сны! — бросил ей несколько монет. Цыганка застыла на месте, и только её глаза метались между серебряными монетками в бубне и человеком, который их бросил. То, что она не закричала, не бросила деньги ему в лицо и даже не сказала ничего обидного, Клод Фролло посчитал хорошим знаком. И решил, что способ таки рабочий.       Через пару недель он увидел, с каким аппетитом цыганка ест капустный пирог и с каким восхищением смотрит на глазированный пряник. Тогда-то Клода осенила следующая умная мысль — путь к сердцу женщины лежит через её желудок. Он завернул в ближайшую лавку и купил ей понемногу всех сладостей: и миндальное печенье, и орехи в меду, и вафли, и марципан… И еле дождался вечера, когда Эсмеральда вновь появилась на Соборной площади. Он уже привычным жестом бросил ей немного серебра — всё же он не епископ, — и стал ждать в стороне, пока она закончит. Тут же в голову пришла уже третья умная мысль: возможно, стоило купить цыганке мяса, возможно даже, часть говяжьей тушки, ну или хотя бы нескольких куриц. Однако Клод решил, что время такого серьёзного шага ещё не пришло.              — Мессир, я ведь не делала ничего плохого… — залепетала цыганка, когда Фролло подошёл к ней.       — Я знаю. Я и не думал так.       — Просто вы так смотрите…       — О, прости… — Клод вновь попытался подумать о хорошем. — У меня кое-что есть для тебя.       Он, смущаясь, протянул цыганке свёрток со сладостями.       — Спасибо, мессир! — восхищённо воскликнула она. — Но за что? Вы недавно ругали меня, а теперь…       — Да, да, знаю. Но это было неправдой. Дело в том, что… — Клод прокашлялся и продолжил не своим голосом: — Ты мне… нравишься. Я знаю, что я не молод, не красив и не богат, и не облачён в латы. Но я люблю тебя и ты ни в чём не будешь нуждаться. Ни в сладостях, ни в каплунах.       И с горящими от стыда и пылающей от напряжения головой архидьякон Клод Фролло мужественно отступил бегством в спасительную тень Собора.              Ещё с неделю он боялся показываться на людях, опасаюсь встретить цыганку. Его внезапное затворничество некоторые связывали с болезнью физической, вторые решили, что на этот раз архидьякон Жозасский уж наверняка тронулся головой, а третьи были уверены, что всему виной весеннее обострение. И все три группы были максимально далеки от истины. Клод Фролло просто боялся услышать вердикт цыганки.       Но однажды это всё же случилось. Как-то днём в его келью постучали. Клод, решив, что это Жеан пришёл опять просить денег в обмен на душеспасительную лекцию, открыл дверь.       Там, однако, стояла Эсмеральда.       Клод отшатнулся, не в силах произнести ни слова, и она вошла.       — Ну? — сказала она наконец.       — Что — ну?       — Почему вы не появляетесь больше?       — Очень много работы.       — Разве вам можно врать, да ещё и в таком месте? — прищурилась цыганка.       — Что ты хотела?       — Я согласна. Но я хочу отдельный дом, служанку и чтобы Джали осталась со мной.       — Кто такая Джали?       — Значит, всё остальное вас устраивает? Джали — это моя козочка.       — Что ж, ладно. Я согласен. Отдельный дом, служанка, слуга и коза.       — Да. А мои дяди хотят за меня выкуп. Двадцать ливров.       — Каких?       — Любых.       — Хорошо. Передашь их сама.       Клод отсыпал в мешочек двадцать турских ливров: обойдутся и турскими.       — Вот. Держи.       — Вы меня правда любите? — вдруг стушевалась цыганка и опустила глаза. — А то был один… Тоже в любви признавался, а когда я сказала, что с ним ложе делить не буду, так сразу и пропал.       Приятные картины из снов встали перед глазами Клода, и он горестно вздохнул.       — Правда люблю. А… почему не будешь? — невинно поинтересовался он.       Эсмеральда поведала ему во всех красках свою историю, так что он почти прослезился — особенно на моменте с бытовой магией — и пообещал цыганке помочь с поисками матери.              Через месяц его усилия увенчались успехом, и однажды поздним вечером Гудула, она же Пакетта Шантфлери, перебралась к дочери. Клод в тот момент не на шутку испугался, ибо Гудула и прежде вменяемостью не отличалась, а теперь её словно и вовсе покинули остатки разумного поведения. Клод уже успел представить, во что превратится его ещё не начавшаяся полусемейная жизнь с Эсмеральдой, когда ему неожиданно повезло.       Как выяснилось в один из дней через пару-тройку недель после воссоединения матери и дочери, Эсмеральда тоже не была в восторге от нынешнего положения вещей. И уже на следующей неделе Пакетта переехала в дом на другом конце улицы Тиршап.       С тех пор Клод и Эсмеральда стали почти обычной семейной парой, но больше исповеди он ни у кого не принимал.       Мало ли что.