В его дурной голове

Саймон вернулся одним днем. Вернее, конечно, не одним, весь их курс судачил об этом неполные три месяца до большого дня, но даже так Кристоферу казалось то преступно малым временем. Он был совершенно не готов, а тут еще и выпускные… Слишком много потрясений для его измученного страстями сердца. Кто ж знал, что спасение мира не освобождает от сдачи экзаменов? На самом деле, Марта знала. Гилберт тоже. Тем более знали наставники. Еще, скорее всего, Олли, а Мелайора даже прислала ему сочувствующую открытку. Так он всю последнюю неделю провел на иголках, чем успел раздраконить даже смиренных к его выходкам друзей, отчего о прибытии бывшего… друга — друга ли? — успешно позабыл и едва не умер от разрыва сердца, когда утром, спустившись к завтраку, обнаружил весь стол в пелене мертвенной тишины и… его. Глупо было бы мечтать о том, чтобы начать всё с начала, но не это ли — их точка отсчета? Саймон уныло ковырял по тарелке кашу, будто тоже только-только проснулся после беспокойных снов о неумолимо приближающихся тестах, будто не было между ними всех этих лет, полных взаимных обид и бессмысленной вражды. — Привет?.. — получилось вопросом, но Кристофер внутренне радовался уже и тому, что сумел заговорить первым. Меньше всего ему хотелось ляпнуть глупость и в очередной раз разломать то, что и собираться-то толком начать не успело. Весь курс в нетерпеливом безмолвии предвкушал шоу. Что угодно, пусть даже второе пришествие не к ночи помянутого Короля Пик, но в ответ Кристофера попросту проигнорировали. Он стоял истуканом напротив Саймона, пока тот быстро расправился с завтраком, поднялся из-за стола и ретировался, ни разу даже не взглянув на него. Кристофер не знал, обижаться ему или броситься следом, но для приличия вспыхнул и драматично рухнул на лавку рядом с друзьями. Марта сочувственно потрепала его по плечу. — Не обращай внимание, — доверительно зашептала она, когда остальные, осознав, что шоу отменяется, вернулись к своим тарелкам. — Он всегда был козлом. Кристофер одарил ее болезненным взглядом, чуть не плача. Вот уж он-то действительно это знал, но слышать подобное из уст Марты все равно было необъяснимым образом обидно. — Ты к нему слишком строга, — неожиданно пришел на помощь Гилберт. — Ему и так нелегко. — Не в этом дело. — Девушка чуть насупилась. — Просто у него дурной вкус на… ну ты понял. — Даже на нас? — Мы другое, — загадочно ответила она и тоже вышла из-за стола. Кристофер, наблюдавший их короткий разговор, вопросительно уставился на друга, но тот только руками замахал, мол, девчонки, что с них взять. Оставалось только согласиться и, утопая в бесконечной рефлексии, изничтожить собственный завтрак. На пустой желудок ментальное самобичевание ощущалось как совсем уж жестокое издевательство — этой мудростью Гилберт поделился с ним где-то на третьем курсе, и с тех пор она ни разу не подводила. Впрочем, ни за весь день, ни за весь последующий месяц Саймон не проявил к нему никакого участия, и это было подлинно невыносимо. Он почти все время молчал, отчего порой к Кристоферу закрадывались подозрения, что он разучился говорить вовсе, но на занятиях он редко все же откликался, а в остальном только читал и часами пропадал на полигоне, и это с его-то опытом!.. Однажды злой рок — и не менее злая воля господина Освальда — поставил их в пару для тренировочного поединка. Кристофер не понимал, чем и когда успел ему так насолить, но подозревал, что это такая изощренная месть за все не по возрасту седые волосы на его висках. Было даже почти не обидно, а поединок, меж тем, стал началом конца. Юноша понял это, когда Саймон впервые за несколько недель прямо на него посмотрел — этого оказалось достаточно, чтобы пропасть и, по совместительству, пропустить совсем уж ерундовый выпад. Деревянный меч плашмя врезался ему в бок — противник успел вывернуть руку в самый последний момент, — но Кристофер все равно для проформы вскрикнул. Легкий удар привел его в чувства, и он успел заметить, как по лицу Саймона, обычно выражавшему разве только высшую степень скучающего смирения, пробежала тень. Глаза его прожигали Кристофера насквозь, хотя раньше у них никогда не было проблем с тем, чтобы играть в гляделки и безмолвно посылать друг друга ко всем чертям. Они обменялись еще несколькими ударами, прежде чем Кристофер осознал, что ему безбожно поддаются. Не то чтоб в последнюю их схватку — настоящую, не на жизнь схватку — он не показал себя во всей красе; он даже сумел победить — и, хотелось верить, переубедить — Саймона, а потому их нынешнее ребячество выглядело как нелепая, но милая щенячья возня в песочнице. Саймон его… жалел? Это должно было разозлить, но сердце Кристофера полнилось только судорожным трепетом и болело, и он решил, что раз уж ему так очевидно сачкуют, то он просто обязан ссачковать еще сильнее. По крайней мере дурачка из себя строить он умел профессионально — можно сказать, целую карьеру на том построил. Так что он позволил Саймону распознать тактику, а после оттеснить себя к краю площадки, где, затаив дыхание, ожидали остальные. Оставалось только сделать вид, что он запутался в собственных ногах, и нелепо рухнуть назад, уклоняясь от чужого выпада. Первым и неприлично громко заржал Гилберт, после чего его смех подхватили еще несколько ребят. Господин Освальд, впрочем, не выглядел впечатленным. С минуту он наблюдал за развалившимся прямо в пыли на спине Кристофером и по итогу только скорбно вздохнул. — Соберитесь, Клин, — с вековой усталостью человека, который на такое не подписывался, бросил он, потирая переносицу. Кристофер что-то нечленораздельно ему промычал, но подниматься не спешил. — И вы тоже, — обратил наставник свой гнев на второго участника безобразия. — Будете отмалчиваться? На самом деле, никто не ожидал, что Саймон заговорит, но к вечеру, похоже, стоило ждать бури. Он пристально уставился на Кристофера, отчего не по себе стало даже господину Освальду, и процедил еле слышно: — Мне с ним говорить не о чем. — Ну что за придурок, — вырвалось у Марты. Она тут же покраснела и пискнула, словно сама за собой не ожидала, но наставник только сочувственно ей кивнул, соглашаясь. После объявили следующую пару, и наваждение спало, снова был простой день, полный работы и тревожного ожидания перемен, а Кристофер все продолжал лежать на земле и созерцать недоступные небеса. Марта была еще впечатлена недавней наглостью и намеревалась вывалить свое праведное возмущение на плечи друзей, но только она открыла рот, как сразу же и осеклась, стоило только взглянуть на Кристофера. Теперь к негодованию примешалось еще что-то темное, не то зависть, не то подлинная злоба, и у нее даже руки задрожали в нетерпении. — Ты чего вообще лыбишься? — прошипела она так, что стоящий чуть поодаль Гилберт передернул плечами и благоразумно отвел взгляд. — Это он про тебя, если вдруг не понял. Кристофер действительно пока не понял. Осознание унесет его в пучины жестокой обиды только, может, через пару дней, а пока в душе его расцветали яблони и сирень: Саймон не только наконец посмотрел на него, Саймон даже заговорил о нем. — Ты тоже придурок, — безапелляционно выдала Марта, когда считала каждую его глупость по широкой улыбке. — Меня окружают одни придурки. — Даже я? — несмело подал голос Гилберт, явно намереваясь превратить все в шутку. Девушка смотрела на него всего секунду и закатила глаза. — Ты особенно. Саймон действительно стойко держал обещание, и все было бы ничего — относительно, конечно, в их едва сохраняемом прекращении огня, — если б игра в игнорирование продолжалась как прежде. Кристофер научился жить с его молчанием, иногда и вовсе здоровался или приглашал к разговору, как умел, неуместно интересуясь то самочувствием, то настроением, и хоть и получал в ответ не более чем томительное молчание, а вроде больше и не позволял этому себя ранить. Олли, переслушавший не одно Кристоферово стенание, с тем, конечно, мог бы поспорить, но даже сей матерый сплетник удерживал себя — пусть и из последних сил, — чтоб его сосед не ударил в грязь лицом. Хуже всего оказалось то, что Саймон раз взглянул на Кристофера и больше будто не мог не смотреть. Его взгляд преследовал юношу в коридорах, в общем зале, на занятиях, в библиотеке, даже будто бы по ночам из шкафа… Саймон совершенно точно его не преследовал, просто обстоятельства складывались так, что взрывоопасная смесь их недовыясненных отношений лишь крепла, норовя вот-вот рвануть и похоронить под собой заодно и всю Академию. Кристофер его не понимал. Марта бы сказала, что он и себя с трудом понимает, но тут-то ее проницательность засбоила основательно: в себе Кристофер давно разобрался — и выплакал по тому поводу уже довольно слез. Он думал, что без Саймона — пусть далекого, пусть считающего его пылью под сапогами — будет тоскливо, но хотя бы не безнадежно; оказалось, что настоящая преисподняя заключалась в его безмолвном присутствии. С молчанием он бы примирился — достаточно хотя бы того, что Саймон жил. Так Кристофер себе объяснял. Это, конечно, было неправдой. А вот что делать с такими взглядами, он не знал. Ощущать себя жертвой в необъявленной дикой охоте он решительно не хотел. Саймон натурально пожирал его глазами — так однажды сказал Гилберт, и Кристофер потом пару дней ходил с завязанными в узел кишками и ненароком оглядывался. Когда удавалось перехватить чужой интерес, юноша неловко улыбался, поднимал в приветствии руку, но никак не мог дождаться ответа. Проклятье всей его грешной жизни, будучи пойманном за совершением преступления, некоторое время смотрело ему прямо в глаза, а потом, как ни в чем ни бывало, возвращалось к своим делам, а Кристофер учился заново дышать, делая вид, что ему совсем не страшно и совсем не… от последующих мыслей у него по обыкновению алели уши. Раз смотрит — то, сталось бы, есть интерес? Мысль о том, что волнения могут быть взаимны, приводила Кристофера в неописуемый восторг, а после нещадно разбивала о камни реальности. В мечтах Саймон был с ним искренен. В реальности он только всё усложнял. Ответ, конечно, лежал на поверхности. Им совершенно не о чем было говорить. Когда он в отчаянии выложил все обстоятельства дела Мелайоре, она только задушевно рассмеялась, отчего стало немного досадно и неловко. Кристофер никогда не находил силы, чтобы обижаться на нее всерьез, даже когда его чувства стратегически отвергли в угоду высшим целям: Дама Треф ему, конечно, симпатизировала, но вообще-то всю жизнь мечтала командовать флотом. При всем желании Кристофер не мог осудить ее выбор. В глубине души он бы и сам выбрал армию вместо любви. Они развалились на мягких подушках в летней беседке в саду при Черном Замке и изливали друг другу души, когда разговор пришел к неизбежному. Где-то на середине рассказа у них появились лишние уши, но Кристофер обратил на них внимание, только когда засмеялся уже капитан Гервин. На него злиться тоже не получалось: нехорошо то как-то в отношении человека, только-только избавленного от проклятья. Впрочем, в этой истории белых пятен было еще больше, чем в вопросе возвращения Саймона к нормальной жизни, так что Кристофер старался лишний раз не вспоминать о ней. Все живы и слава Мастям. Злиться, таким образом, оставалось лишь на себя. Мелайора же знала и того меньше, так что могла со спокойной совестью накинуться на бывшего пирата — пираты, конечно, бывшими не бывают во всех смыслах: — Будьте милостивее, — демонстративно надула она губы, но в лучистых синих радужках отражалось веселье, — мальчик страдает. — Охотно верю, — закивал Гервин. — Только он это делает, сколько я его знаю. Причина при этом тоже не меняется. — Ну хватит! — взмолился Кристофер, и все трое рассмеялись. — Шутки в сторону, — продолжал мужчина. — Тебе стоит быть решительнее. Маги воздуха все такие, уж мне ли не знать. Сломаются сразу, как начнешь наседать. — В самом деле? — Мелайора удивленно посмотрела на него, а Кристофер вдруг замер, не веря собственным ушам. Гервин увидел его замешательство и оскалился. С каждым новым мгновением красноречивого молчания юноша все менее хотел заполнять белые пятна истории его спасения, но голова работала быстрее. Весь мир вдруг сделался ему абсолютно понятен, будто орех в скорлупе, оставалось лишь вскрыть твердую оболочку кинжалом, но не то чтобы он познал истину по своей воле. На самом деле, он бы отдал почти всё, чтобы стереть себе память и никогда не знать этого проклятущего человека. Даром что злиться не получалось. — Мне кажется, я не хочу знать подробности, — вымученно прошептал он, смотря в потолок. — А мне, напротив, любопытно. — Неизвестно, говорила ли Мелайора искренне или ни с того ни с сего решила выступить против, но Кристофер отчетливо распознавал, как нечто черное и страшное растекается у него в душе. Еще немного, и он окажется готов выбрать путь ультранасилия. — О, это занятная история… — Так я вас обоих ненавижу, вы бы знали. Тут уже не выдержала Дама Треф и захохотала в голос, заставив Кристофера покраснеть. Как же безбожно с ним заигрывали. — В другой раз, принцесса, — заразился ее радостью Гервин и вновь перевел взгляд на Кристофера: — А ты все же подумай. Думать Кристофер не хотел. Искренне. Но капитан Гервин сделал для него слишком много хорошего, чтобы так просто игнорировать его наставления. Тем более что по возвращении в Академию его ждал новый сердечный приступ: Саймон, похоже, оттаял за неполные пару недель разлуки. У него снова появились друзья, интерес к жизни и эта дерзкая, сводящая с ума ухмылка, какую он, словно забывшись, иногда начал посылать Кристоферу. Небеса свидетели, он держался как мог. Удар в псину пришел от тех, кого Кристофер считал друзьями. Они ведь и до всей этой свистопляски едва ли находили с Саймоном общие точки соприкосновения, а тут — раз! — и уже мило беседуют посреди вечеринки по случаю окончания учебы. В пору веселиться, но какое уж тут веселье, когда вселенская несправедливость вершится в каких-то жалких метрах от него!.. Чернее этой обиды ничего уже и не вспомнится. В свою защиту Кристофер мог сказать, что совершенно не помнил, как подошел к троице и, прихватив Саймона за локоть, потащил его в сторону открытых балконов. Марта потом рассказывала, что выглядел он так свирепо, что на миг ей с Гилбертом показалось, будто он хочет повесить его на портьере. Саймон, однако, не упрямился, но все равно скривил губы в неудовольствии и попытался было отбиться: — Клин, я же сказал… — Да, да! — отмахнулся от него Кристофер. — Нам с тобой не о чем говорить, помню. Стоило всего-то признаться себе, что слушать этого человека он и не мог, и не хотел, как сразу даже дышать стало легче. В Кристофере просыпалась жадность, а он и не был против. Свежий вечерний ветерок несколько отрезвил жар его чувств, но негодования еще было в избытке, чтобы хотя бы первое время не сожалеть о задуманной дерзости. Саймон недовольно уставился на него, выдернул руку и стряхнул невидимую грязь с места, где мгновение назад покоилась ладонь Кристофера. Тот почти зарычал. Этот невозможный человек умудрялся дерзить даже в моменты нечеловеческой опасности, и это неимоверно гневило. «Совсем за себя не боишься?» — хотел было сказать Кристофер, но вовремя вспомнил о давнишнем совете. Учитель ему выпал достойный, ничего не скажешь. — Разговаривать мы не будем, — рассерженно выдал он. Возможно, Саймону в профилактических целях стоило бы сломать колени. На самом деле, Кристофер этого не хотел и вообще разрыдался бы первый. Путь ультранасилия, впрочем, в отношении Саймона не работал, уже проходили, так что Кристоферу почти ничего более и не оставалось. Он ухватил неожиданно покорного Саймона за лацканы одежды и притянул к себе, зашипел, когда они стукнулись лбами, неловко мазнул носом по щеке и наконец-то поцеловал, и вселенная схлопнулась до размера спичечного коробка. Саймон дернулся, но его с силой удержали на месте, замер, обмер, чувствуя чужое дыхание на щеке, и решил, что терять ему все равно уже особо нечего. Он выхватил момент, когда Кристофер оторвался от него, чтобы вдохнуть, спрятал его запястья в ладонях, не давая отстраниться, и проникновенно выдал: — Как я тебя ненавижу. — Да я в курсе. Проходивший мимо господин Освальд стал невольным свидетелем их взаимного признания и так страшно перекосился, что кому-то из гостей даже пришлось справиться, все ли с ним хорошо. Он поспешил отвести взгляд и в сердцах выдал нечто отчаянное вроде «Я увольняюсь!», а любопытно выглянувший у него из-за плеча Гервин только одобрительно поднял большие пальцы вверх. Кристофер его, впрочем, не видел, а только вновь подался вперед. Все они наконец-то были на своих местах.