Я люблю тебя

Леонард всегда говорил слишком много. Клейн думал, что привык к этому — к небрежным, чуть насмешливым словам, к беззаботным фразам, к лёгкому, совершенно непринуждённому тону, которым Леонард бросал слова, словно они ничего не значили. Казалось, он мог говорить обо всём: о делах, о погоде, о стихах, которые давно не писал. О своих чувствах. — Я люблю тебя, — говорил он легко, так, будто признавался в любви не человеку, а утреннему солнцу, безмятежному небу, чашке добротного кофе после долгого дня. Клейн не отвечал. Он не знал, как отвечать. Он слышал эти слова слишком часто. Иногда — просто как фоновый шум, на который не стоило обращать внимания. Иногда — как укол, настойчивый, но не смертельный. А иногда... иногда они цеплялись за сознание, как прилипшая к пальцам паутина, липкая, тянущая, не дающая отмахнуться, не позволяющая забыть. Но это были лишь слова. Простой набор звуков, пусть и означающих что-то тяжёлое. Что-то, что он сам никогда не осмелился бы произнести просто так. — Что если ты лжёшь? — спрашивал Клейн, когда уставал слышать это признание по нескольку раз в день. Но Леонарда это никак не задевало. Он улыбался, чуть наклонял голову, в его взгляде было нечто терпеливое, будто он готов был ждать сколько угодно. — Тогда я буду лгать вечно. Клейн говорил себе, что это шутка. Он не мог позволить себе думать иначе. У него не было ни времени, ни сил на поддержание хоть каких-то отношений, и что хуже… Разве мог в него влюбиться… мужчина? Однако, с каждым днём Леонард начинал говорить это всё чаще и чаще. Словно заевшая пластинка, неспособная выдать ничего, кроме одного и того же звука. Это больше напоминало медленное, мучительное издевательство, чем признание в любви. Клейн был уверен, что однажды он устанет. Замолчит. Прекратит свои признания, перестанет подшучивать, перестанет смущать его каждым брошенным словом. Но этого не происходило. — Я люблю тебя, — снова повторял Леонард, глядя прямо в карие глаза. Клейн хмурился, закатывал глаза, отмахивался. Ему не хотелось это слышать. Будь это правдой, ложью или глупой шуткой, он уставал это слышать. — Ты идиот. Даже оскорбления его не задевали. Наоборот, Леонард улыбался, будто только этого ответа и ждал. — Правильно, ведь два разумных человека не могут влюбиться. С этим было трудно поспорить, но почему-то именно этой фразой он вывел Клейна из себя. Теперь он уже не мог назвать Леонарда идиотом. Да и не хотелось ему. А потом признаний стало меньше. Леонард ушёл с головой в работу: разбирал дела церкви, погружался в расследования, писал отчёты, ездил по заданиям. Он всё ещё говорил, но теперь — только в коротких письмах, лаконичных и официальных. На ежедневные признания у него не осталось времени. Клейн не знал, радоваться ему этому или нет. Он пытался убедить себя, что так было правильно. Что тишина лучше, чем слова, в которые он боялся поверить. Но однажды, в один из немногих вечеров, когда они всё же встретились, Леонард снова заговорил. — Влюбиться в тебя было второй лучшей вещью в моей жизни. Клейн вздрогнул. Чай в его чашке остался нетронутым, едва остывшим, но сейчас он не мог думать ни о чём другом, кроме слов Леонарда. — Что же было первой? — спросил он, и голос его был тише, чем хотелось бы. Почему-то он испугался, что сейчас услышит чужое имя. Не своё… А рядом с ним то проклятое слово "влюбиться". Леонард чуть наклонил голову, улыбнулся — так, как будто этот ответ был очевиден. — Встретить тебя. И как проклятье, после этой фразы, Леонард стал ещё реже появляться в его жизни. Клейн сказал бы, что это облегчение, но сердце отчего-то сжималось всякий раз, когда он осознавал, что тишина наконец-то наступила. Почему-то Клейн всегда думал, что умеет разбираться в людях. Ещё до того, как узнать, что значит быть Богом, он привык замечать чужие эмоции. Он видел их в сжатых губах, в скрещённых на груди руках, в беглом взгляде. Он мог понять, когда человек лжёт. Когда боится. Когда вот-вот предаст. Но он не заметил, как умирал Леонард. Сначала это было едва ощутимо. Незаметное выцветание краски, лёгкая потеря формы. Он стал тише. Паузы между словами становились длиннее. Глаза, которые раньше сверкали даже в тени, начали тускнеть. Изначально Клейн не придавал этому значения. Да, Леонард стал более сдержанным. Да, он почти не писал. Да, они виделись всё реже. Но Клейн уверял себя, что это нормально. Он был слишком занят своими делами, Леонард — своими. Всё закономерно. А потом, в один из редких вечеров, когда им всё же удалось выкроить несколько часов, Клейн понял, что Леонард был не тем человеком, которого он помнил. Была ли разница в осанке? В слишком бледном лице? В том, как медленно и осторожно он подносил стакан к губам, будто уже привык к тому, что руки предательски дрожат? Клейн не знал. Но он вдруг осознал, как давно они не говорили. Как давно он не слышал голоса Леонарда не через официальные рапорты, не в сухих письмах, а вот так — вживую, без преград. И поэтому он говорил. Говорил обо всём, что только приходило в голову. О делах. О новостях. О странных совпадениях, которые замечал за последние месяцы. Он расспрашивал Леонарда — как ему живётся, как он справляется, есть ли у него кто-то, кто наполняет его жизнь смыслом. И с каждой минутой чувствовал, как в нём растёт что-то чужое, тревожное, не имеющее названия. Он задавал вопросы — и получал односложные ответы. Раньше Леонард шутил. Бросал колкие комментарии. Иногда раздражал, иногда смущал, но всегда говорил так, будто за словами не было ничего серьёзного. А теперь он отвечал только тогда, когда это было необходимо. И Клейн наконец осознал одну маленькую простую истину, на которую предпочитал закрывать глаза и игнорировать. — Ты всё это время был влюблён в меня по-настоящему? Столь неожиданные слова, наполнявшие пустой тронный зал тяжёлой тишиной, заставили Леонарда вздрогнуть. Едва заметно… но его кулаки сжались, а сам он отвёл взгляд и стёр даже ту едва заметную улыбку, которая до этого красовалась на его лице. — Да... — тихо, почти беззвучно ответил он. Клейн увидел, как он прикусил губу — так сильно, что на ней выступила кровь. Он вспоминал все слова, к которым относился как к шутке. Все признания, которые так легко пропускал мимо ушей. Бог… Великий Бог. Могущественный и таинственный. Хранитель тайн и повелевающий ими. Столь простая истина дошла до него лишь когда сердце, которое ему отдали на хранение, начало истекать кровью, прямо в его руках. — Но... — он сглотнул, потому что горло вдруг сдавило. — Почему я никогда не замечал этого? — спросил он больше самого себя, чем Леонарда. Откуда Леонард мог знать ответ на это, если ему и самому было неведомо. Леонард медленно поднялся с каменного стула. Его глаза блестели от сдерживаемых слёз. Он знал ответ, который не решался озвучить. — Звёзды сияют даже днём... — его голос был глухим, хриплым. — Вы когда-нибудь замечали их? Он отвернулся. Не потому, что хотел уйти. Не потому, что хотел поставить точку. Просто Клейн уже видел слишком многое, и Леонард не хотел, чтобы он видел больше. Его сила и его же слабость хранились в одном человеке. Его бывшем коллеге, что навсегда остался в далёком прошлом. Сейчас он сидел перед Великим Древним Существом, способным уничтожить целый мир одним своим желанием. Какой толк ему был до чужих чувств? Тишина повисла в зале. Клейн чувствовал, как тяжелеет воздух, как удары сердца становятся болезненно отчётливыми. Он должен был что-то сказать. Должен был принять, отвергнуть, сделать хоть что-то. Но он не мог. Не мог, потому что впервые осознал — если он позволит Леонарду уйти сейчас, они больше не увидятся. Если он отпустит его сейчас, то больше никогда не услышит этих слов. Леонард больше не осмелится озвучить их. — Ты можешь остаться? Леонард замер. Казалось, он даже дышать перестал, ожидая дальнейшей просьбы, но её не последовало. — Насколько? — тихо поинтересовался он, не ожидая никакого ответа. Он твёрдо сказал себе, что если ответа не последует через пару секунд, то он уйдёт. Просто уйдёт и никогда больше не скажет ничего подобного в лицо этому могущественному существу. Его любовь к нему была не как любовь к своему Богу или давно забытому в его мире маленькому коллеге из Тингена. Он любил его как человека. Клейн закрыл глаза в попытке придумать ответ, который был запретным даже для него. Но, поборов страх и стеснение, всё же спросил: — Вечность — это не слишком долго? На этот раз Леонард улыбнулся. Легко, едва заметно. Он обернулся и вновь посмотрел на Шута, игриво склонив голову на бок, а по его щеке стекла маленькая, мерцающая словно звёздочка, слеза. — Кажется, слишком короткой...