Втроём

вот и устроен дом,

где моё место в нём?

миллион лет втроём,

м и л л и о н лет

– Сириус Орион Блэк! Голос Римуса долетает до каждого угла дома – ему, с его луженой волчьей глоткой никогда в жизни не нужны были громовещатели. Маленький Гарри роняет ложку в тарелку с хлопьями почти слишком драматично, с испуганным всплеском. Секунд через двадцать, как полагается потомку благороднейшего и древнейшего дома Блэк, выдержав театральную паузу, появляется бледная физиономия Сириуса. Полуседая шевелюра, всё ещё хранящая форму вчерашнего блестящего ирокеза, частями уже примятого и упрямо вьющегося мягкими изящными волнами, качнулась ему на лоб, выражая заинтересованность даже пуще хозяина. – Да, любовь моя? Порядочно поплывший вокруг круглых глаз концертный макияж делает его похожим на панду после сеанса шоковой терапии, и Римус, вопреки долгу быть суровым, но справедливым родителем и супругом улыбается, разглядывает косые морщинки с запавшими в них угольными тенями. Но тут же, опомнившись, опасно щурится и тыкает в застывшего Блэка испачканной тестом ложкой. – Почему я должен тебе напоминать о твоих обязанностях каждый раз, когда наступает твоя очередь отвозить ребёнка на занятия, м? – он машет ложкой, будто указкой, на глазах Сириуса обрастая своей привычной преподавательской шкуркой – песочным кардиганом и глухо застёгнутой рубашкой, заправленной в брюки с идеальными стрелками.– я не нанимался быть твоей совой, ты допечёшь меня своей безолаберностью и будешь летать на работу на метле, потому что твой мотоцикл я отдам студентам. Драматизм момента, в котором Римус отчитывает мужа, как проштрафившегося школьника безнадёжно портит громкий сёрпающий звук, с которым Гарри облизывает ложку, только что выловленную из тарелки и покрытую молоком. Такие перепалки родителей не трогают мальчика совсем, он догадывается, что в такие моменты они не здесь, они - в Гриффиндорской башне, где Лунатик, самый благоразумный и назначенный старостой рвёт на макушке волосы, пытаясь доказать красно-золотому джаз-квартету, включающего и его самого, чем именно чреваты их финты ушами и другими частями тела для факультета, психического здоровья окружающих и сохранности замка. Гарри подозревает до сих пор, что именно то, с какой периодичностью Римус в юности видел перед собой совершенно не покаявшиеся, но очень старательные лица впоследствии повлияло на его выбор профессии. Все проблемы из детства, ага. Детскими травмами Блэка же можно свести в могилу парочку магловских психиатров, но он – рок-звезда, ему положено порождать безумие в чужих сердцах исключительно своей прелестью. Которая в данный момент вынуждает его зевать до хруста в челюсти и мелкими перебежками подбираться к Римусу, чтобы поцеловать его в щёку, едва не получив ложкой между глаз и цапнуть с тарелки ещё горячий блин прямо у него из-под носа. – О, из тебя бы вышла очень нерасторопная сова, дорогой, – гундосит Сириус, запихивая себе в рот хрустящее от сахара лакомство и отбегая на безопасное расстояние, не забыв по пути потрепать сына по растрёпанным кудрям не испачканными в масле пальцами, – к тому же, волком ты мне нравишься гораздо больше. Римус меряет его тяжёлым взглядом, но ничего не говорит, перекладывая ответственность произнесения обвинительной речи на шипящее тесто, расползающееся по сковороде. У него получается достаточно злобно и Римус, удовлетворённый результатом, пару раз одобрительно хлопает по нему силиконовой лопаткой. Никого не смущает, что Блэк до сих пор расхаживает по кухне в домашнем халате, а Гарри в пижаме. Никакие нравоучения, конечно, не исправят тот балаган, который творится в их доме уже лет десять, а может, творился у Люпина в сердце и дольше, а потому так плотно сросся с ним самим. Римус уверен, что Гарри вырастет совершенным раздолбаем, но это не затмит его ум и способность, потому что его родители – и родные, и приёмные, всю жизнь презирали только глупцов и зазнаек. Он так же убеждён, что виной многому из этого будет Сириус – с его мозгами набекрень и невыразимой, всепоглощающей прелестью.