Часть 16. Голодные кошмары.
20 июля 2025 г., 00:19
Что значит «кошмар»? Для каждого человека он свой собственный.
Для кого-то это потеря ценной для него вещи, для другого это смерть близкого человека. У каждого свои кошмары, но для Йосано он один единственный – гул несмолкающих душераздирающих криков людей.
***
Глаза с сочным хрустом отклеились друг от друга, а налипшая на ресницах пыль упала прямо на слизистую. Эта пыль – дела пошарпанного потолка, с которого валом сыпалась штукатурка. Но кому вообще было дело до этого в таком месте? Промозглый ветер, который пробирался в подобие квартиры через щели в неутепленных окнах, добрался и до меня. Пару раз сделав глубокие вдохи, я почувствовала, что по моим ногам уже ползёт безжалостный мороз. Колючее одеяло без пододеяльника не исправляло ситуацию, помню лишь то, что после него всё жутко чесалось. За оконной рамой я увидела лишь непроглядную тьму и крупицы белого снега. Мягкий свет от луны падал на мокрый асфальт, покрытый чёрным льдом. Ветер беспощадно скрежетал, гремел в застывших водосточных трубах так тоскливо и жалобно. Настоящий собачий холод проник сквозь стены, наполнив комнату своим сырым дыханием. Дышалось с трудом, и мне даже показалось, что в нос положили комочки стекловаты. Я перебралась к большому старому ковру на стене – единственному месту, которое бы могло меня согреть. Поджав к себе колени, я слабо тёрла ладони, покрытые мозолями и цыпками, в угасающей надежде высечь крохотную искру, как источник тепла. Воздух пропитался дешёвым табаком, стойким спиртом и тоской. Я не хотела никуда идти, но это место, что называлось моим домом, мне уже давно опротивело. Но мне некуда идти, кроме как выбирать между двумя пытками – работа или это жуткое место. Наступить на промёрзлый линолеум было резким и необдуманным решением. Я моментально прыгнула обратно на скрпящую кровать, что усугубило ситуацию. Я не хотела будить мать. Соскребя со дна души остатки собственной воли, я вцепилась покрасневшими от холода пальцами в вязанное платье, частично криво зашитое старыми нитками. Всё утонуло во мраке и давящей тишине, которую нарушало только безмятежное тиканье часов на стене. Толкнув дверь, по квартире прокатился сдавленный скрежет молящих о жалобе несмазанных дверных петель. За ним последовал гул с кухни, благодаря которому у меня проснулись силы попятиться назад к кровати. Я могла зарыться в одеяло с головой, едва находив кислород для дыхания, притвориться мёртвой, лишь бы меня не заметила эта женщина, что должна была гордо носить имя матери, но она проиграла жизненным трудностям, найдя утешение в дешёвом алкоголе, пыли и нескончаемой руганью с отцом. Мать я смогла обнаружить только на кухне – она спала, лежав щекой на местами рваной, грязной и заляпанной в чем-то мне неизвестном газете. Лицо было повернуто к окну, и я увидела на нём морщинки и нестёртые масляные пятна. Вокруг неё хороводом стояли стеклянные бутылки. Если бы она тогда не упала в эту пропасть, то наверняка бы у неё сложилась хорошая жизнь. Сколько раз я об этом тайно мечтала перед сном? Но это лишь сладкие грёзы, которые чудным образом превращаются в горькую реальность, с которой приходится бороться. Тлеющая сигарета лежала в плоской посудине, почерневшей от въевшегося в её стенки табака. От неё всё ещё исходил бесцветный дым, медленно наполняющий комнату своим едким ядом. Лёгкие свернулись в клубок, стоило почувствовать этот омерзительный запах человеческой немощности и нежеланием бороться за существование в этом жёстком мире. На плите стояла потёртая кастрюля, а в ней самой оказалась каша. Только я наблюдала её здесь и вчера, поэтому вид сероватой массы, покрытой противной острой корочкой, заставил мой желудок сдавить спазмом. Мысль о еде была невыносима, но я пересилила себя и, взяв частично потрескавшуюся тарелку, сгребла пищу со дна кастрюли. Сверху масса была сухой и твёрдой, но снизу склизкой, липкой и серо-коричневой. Запах от каши был затхлым и отталкивающим. Тарелку я поставила на стол, на который уже успела налипнуть пыль, хотя я точно помню, что протирала её вчера. Затолкнув в себя ложку противной пищи, служившей исключительно топливом для выживания, я едва удержала себя, чтобы не вывернуть всё на этот же стол. Из под кровати я достала пыльные чёрные колготки. Одной рукой стала натягивать на ноги теплую ткань, а другой рукой с ложкой водила по краям тарелки, размазывая склизкую субстанцию. А за окном также беспощадно выли морозы. Летом здесь зелено, оттого симпатично, но зимой, когда ветер скребёт тонкое стекло, прося впустить его, когда хочется прижаться ближе к старому ковру на стене и посмотреть одним глазком на шипящем телевизоре мультфильмы – мир словно погружается во тьму на целых три месяца. Я всегда считала зиму по истине прекрасным временем года, но как только мне пришлось каждый день перешагивать через сугробы, которые были выше меня самой, я разлюбила это время. Мягкий белый снег превратился в острые и холодные навалы, приятное покалывание в пальцах, словно после задорной игры в снежки, стало похоже на пытку – кожа изнывала, горела и нарывала. Новый год перестал быть добрым и светлым праздником. Запах свежей смолы, воска и пряноватой корицы – тёплые остатки от того времени. Иногда приятно вспомнить прошлое, словно оно и было моим, когда-то утерянным, домом, в который я всегда мысленно возвращалась, чтобы успокоить тревогу. Больное горло я укутала в колючую шаль. Лечить было нечем, разве что таскать с подсобки по горстке каких-нибудь целебных трав для заваривания, но я все же старалась не пренебрегать этим занятием. На ноги – валенки, а на руки тёплые варежки, которые я берегла и подшивала время от времени. На улице не было никаких звуков. Казалось, что я осталась одна во всём мире. Солнце ещё не взошло, поэтому идти приходилось через громадные сугробы на свет тусклой лампы. Одной, светившей на весь район. Ветер подгонял вихри пушистого снега, метал по дорогам и завывал в тёмные окна серых домов. Ноги вязли в снегу, приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы сделать шаг вперёд. Вперёд, навстречу ещё одному адскому месту. Ночная тьма, осевшая вокруг, пела свою колыбельную спящему городу. А метель беспощадно толкала меня в спину, била морозом щёки до красноты и подгоняла ко мне ледяные вихри, словно я была единственным нарушителем безмятежности. Шаль пропиталась едким запахом сигаретного дыма, и я отодвинула ткань от лица, чтобы не дышать ядовитым веществом. Острый, колючий и до ужаса холодный шквал вдарил мне в нос так, что я на минуту забыла, как вдохнуть. В небе я насчитала лишь три видные звезды – я любила так делать, пока шла до психической клиники, в которой работала. Я слишком рано попрощалась с так и не наступившим детством, и чтобы не умереть от голода – попросилась на работу. Упрашивать пришлось недолго, но работу я выполняла самую чёрную и последнюю. Работала я на равне со взрослыми, хотя они и были меня старше в три или четыре раза. Тяжело, но это намного лучше, чем смириться с горькой судьбой. Двери этого жуткого места были пошарпаны снаружи, будто кто-то пытался ворваться внутрь. Разбитая лампочка, которая никогда не работала, грустно свисала, тянувшись заледенелыми проводами к дверям. Это место…Оно словно звало меня к себе, внутрь черноты и ужаса. Я обречённо вздохнула перед тем, как потянуть на себя непосильной тяжести металлические дверцы, довольствуясь протяжным скрипом петель. В помещении тоже было тихо, лишь приглушённый звук тихих шагов и неразборчивого голоса нарушал идеальную тишину. Сторож, как и всегда, спал на своём месте. Я бы тоже была не прочь поспать под падающие хлопья снега, но точно не дома. Например в подсобке, куда я и направилась. В ней всегда с утра сидел юноша, чьё имя я так и не узнала. Он тоже здесь работал, но что его заставило прийти в такое место? Безысходность? Я не знала, да и спрашивать не хотела. Но он был одним из немногих, кто был добр ко мне. За чаем он пододвигал пару завёрнутых в салфетку сухих и твёрдых пряников, а после смены я могла переночевать в подсобке, под его присмотром. Я не знала кто он, как его зовут и что он делает здесь, но сказать одно могла – он не причинит мне вреда. Он часто читал мне стихи, пока за окном безмятежно с неба опадали белые пушистые звёзды. Протяжный скрип двери резал уши, но я готова была потерпеть, чтобы вновь увидеть его. Он, как и всегда, сидел ща столом, переворачивая страницы какой-то книги. Кажется, я оторвала его от чтения. Юноша посмотрел на меня, улыбнулся и жестом пригласил за стол. На старой деревянной столешнице стояли две чашки с чаем. Таким крепким, что дно посудины видно и не было. Забравшись на стул, рядом с моей чашкой я обнаружила два маленьких ярких свёртка. Это были сладости. О Боги, как я давно не ела конфеты! Для меня это было такой роскошью, как и просто поспать под тиканье часов в пустой квартире. – С рождеством, Йосано. Дед Мороз просил тебе передать. Я кивнула, зная, что никакого таинственного «рождественского духа» не существует. Я давно перестала верить в эти сказки, но иногда очень хотелось вернуться в так и не начавшееся детство. Верить в Деда Мороза, добрых фей, эльфов и жить фантазиями. Как жаль, что моё зеркало-детство разбилось о острый и твёрдый камень «жизнь». Желанная сладость растекалась во рту, и я хорошо запомнила этот вкус – такой терпкий, сладкий и новогодний. Чай был травяной, и он тоже хорошо сочетался с этими конфетами. Начало очередного серого и тяжелого буднего дня как-то внесло какие-то бледные, но ещё сохранившие в себе остатки оттенков, краски. Приятная атмосфера подействовала на меня успокаивающее. Или даже слишком успокаивающе, чтобы усыпить бдительность перед тем, как снова столкнуться с этими людьми. Сколько бы мне не говорили – я не верила. Сколько бы мне не доказывали, я упорно думала, что это больше не люди. Они видят мир абсолютно другим, а может именно они видят мир таким, каким он является настоящим? Я хорошо помню, как однажды меня схватила за руку одна безумная старуха. Её глаза были такими жуткими – покрасневшие и наполненные незамутненным страхом. Тогда мне въелись в голову её слова: «Мир – зло! Сожгите его! Сожгите всех!». Она говорила это, схватив меня за плечи и тряся меня, словно тряпичную куклу. Старуха смотрела прямо мне в глаза. До этого я долго не понимала, что значит «смотреть в душу человеку», но сейчас я ощутила это на себе. Этот взгляд, пропитанный отчаянием и безумием, отпечатался на мне. Я готова была покляться, что её глаза выглядели так, словно она видит моё сердце сквозь плоть и рёбра. Ледяной ужас сковал моё тело. Сейчас я была беззащитной добычей перед сумасшедшим хищником. Моё покалеченное воображение нарисовало ей струю крови изо рта. Неожиданно она закричала, так оглушительно и внезапно, что я зажмурилась. Я отсчитывала секунды до того, как она вопьётся зубами мне в глотку. Меня успела оттащить одна из сотрудниц. Старуха потеряла равновесие и свалилась на колени. Теперь я наблюдала, как она начала выть и рвать на себе седые волосы. Между отчаянным воем и хрустом клочков волос я слышала неразборчивый шепот. Она что-то говорила, или пыталась сказать, я не знаю точно. Из обрывков пугающих фраз я лишь разобрала три слова – вода, холод и смерть. Уже чуть позже мне рассказали, что у неё утонул супруг. Я никогда не понимала, как люди привязываются к другим людям? Что заставляет их это делать? Любовь? Уже тогда, будучи ребёнком, я перестала верить в это глупое слово. Я долго над этим думала. Думала, но не пришла к одному выводу. Какие бы доводы я не приводила – все они, как ветки деревьев, как реки имели ещё ответвления. Я так и не поняла, зачем люди любят и привязываются друг к другу. Я думала над тем, как же сильно та старушка любила своего мужа, что сошла с ума после его смерти. А если я тоже так привяжусь к кому-нибудь и он, рано или поздно, покинет меня? Именно в тот день я решила, что никогда не буду любить и привязываться, чтобы потом не страдать. Сделав первый глоток чая, я с трудом смогла проглотить раскаленную жидкость, параллельно обжегшись языком. Второй свёрток я положила в свою котомку и спрятала в ней за грудой тканей, словно бы кто-то хотел бы украсть у меня её. Настолько я была мелочна к самой себе. Я закатала рукава большой для меня пожелтевшей формы. Если бы не поясная сумка, то меня могли бы запросто принять за одну из психов. Моё спокойствие раскололось тогда, когда к нам в подсобку вошел управляющий и потребовал моё присутствие на рабочем месте. Работу мне доверяли самую чёрную и неблагодарную. Первым моим заданием на этот очередной тяжёлый день стало отнести пищу в комнату одного из пациентов. Я приняла тарелку с жидкой и, наверняка, безвкусной кашей. Руки управляющего всегда были холодные, а на пальцах красовались незаживающие грубые мазоли. Пока я доходила до комнаты, каша растекалась из стороны в сторону, оставляя на краях тарелки склизкий серый след. Пожалуй, самой большой проблемой у меня был только мой рост, из-за которого я не могла дотянуться до плоского маленького окошечка на двери, благодаря которому можно было посмотреть местоположение и действия больного. Каждое открытие этой проклятой двери было самой настоящей русской рулеткой. Лишь одна дверь в здании открывалась на себя, и однажды, войдя в такую комнату, я увидела на пороге бледного мужчину, который прижимался лбом к двери. Он стоял без малейшего движения, стоял идеально ровно, и я даже подумала, что это просто статуя. С тех пор, наверное, у меня и появился первый седой волосок на голове. Но всё оказалось куда проще, чем я ожидала. Пациент просто спал, правда, очень странно – лицом в пол и плотно прижав руки и ноги к телу. Я подумала над тем, чем он вообще дышит? Но своё любопытство я научилась вовремя пресекать, а потому просто поставила тарелку чуть ближе к изголовью и удалилась. Здание постепенно начало просыпаться. Уже вокруг заходили люди, и даже спавший сторож наклонил голову в другую сторону, продолжая сопеть на весь коридор. Мелькающие силуэты врачей были полупрозрачными в моих глазах, будто их тут и не существовало. Вернувшись в подсобку, я уже не обнаружила там своего друга. Да, именно так бы я его назвала, своим другом. Больше я никому здесь не могу доверять. Все здесь желают мне неудачи, а кто-то даже желал мне смерти. Лишь он один переживал, чтобы я выпила чай до дна и теплее укуталась в плед, сидя на студёном стуле. Стрелка на часах уже давно застыла на одном месте, так как здесь нет никому дела до такой мелочи. Я стояла в пороге, смотря на заледенелые узорчатые окна, как вдруг меня дёрнули вперёд. Меня дёрнула девушка, и уже тащила меня в одну из палат, параллельно выговаривая мою задачу. Я не слушала, абсолютно. Со временем мне стало настолько всё равно на эту суету, что когда-то меня пугала. Девушка щёлкнула ключом в замочной скважине, и толкнула дверь. В ней, на моё удивление, было уже намного больше людей, и каждый из них был своим собственным миром, отделённым от реальности. Они лежали на боку, поджав колени к груди. Один из них лежал неподвижно, другой что-то быстро бормотал, а третий…Он сидел отдельно от двоих. Кровать была приставлена к самой стене, и не понятно – специально это, или его рук дело. Сам парень тоже сидел, прижавшись к стене. Серый позвоночник просвечивался сквозь ткань рубашки, а худощавые руки мне казались ужаснее мёртвых. Я подошла ближе к нему. За время работы я научилась ходить бесшумно. Разглядев этого человека я бы точно сказала, что он – живой мертвец, если так можно выразиться. Но, кажется, у этого парня было хорошо развито чувство самосохранения, и, резко дернувшись, он замахнулся на меня. Я не успела отскочить, только закрыться руками, на что и пришёлся его нехилый удар. Мне казалось, что такими худыми руками даже сложно будет ложку поднять. Это далеко не первый раз, когда мне прилетает от пациентов. Санитарка выставила меня из палаты, сопроводив оскорблениями и ворчанием. Плетясь обратно в коморку я думала только о ударе – место, куда замахнулся этот парень, покраснело. – Будь аккуратнее, Йосано. Никогда не знаешь, что от них ожидать, а ты не железная. – Я стараюсь. Мой спутник перематывал моё запястье, чтобы оно не мешало рабочему процессу. После его слов мне действительно захотелось стать железной, чтобы никакой парень не смог меня ударить. На столе в рядок были выложены мои рисунки. Любой бы не поверил, но у такой сухой и грубой женщины, как вахтёрша, нашёлся для меня карандаш. Один, синий. Я рисовала в свободное время на обратной стороне ненужных бумаг, что хоть немного меня радовало. Я вновь захотела погрузиться в мир синих линий и чёрточек, соединяющихся в фигуры, из которых получается полноценный силуэт. Мой друг читал стихи, именно они меня вдохновляли. Сегодня новый год, и никто не станет здесь задерживаться. Поэтому все остальные обязанности повесили на меня. Например, отдраить полы в одной из палат. На последнее задание со мной выдвинулся мой спутник. Свет в коридорах будто тусклее. – Зачем ты пошёл со мной? Неужели у тебя нет другой работы? – Просто не хочу оставлять тебя одну. В нашу последнюю встречу. – Последнюю? Сердце раскололось на мелкие осколки, и я была не в силах его склеить. Он уезжает из города. Сейчас меня не пугала женщина, глазевшая на меня в углу, пока я терла пол. Меня пугало то, что я снова останусь одна. Я не боялась одиночества, но этот человек стал для меня близким другом. Слишком близким, чтобы уйти безболезненно. Стараясь внушить самой себе, что он не умирает и это не конец света, я сильнее втирала воду в кафель, сильнее сжимала деревянную ручку швабры. Он стоял рядом со мной, молчал. Я уронила листы со своими рисунками, и они, словно бабочки, полетели к моим ногам. Коленки встретились с холодным полом, и я закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел мою слабость. Я ненавидела слёзы. Ненавидела себя за слабость. Как только раздался скрип двери в подсобке, я резво нашла в себе силы подняться и утереть солёные дорожки по лицу. Мои глаза, полные боли и печали, выдали меня со всеми моими грехами. Смысла идти домой я не видела. Меня там не ждут. Я там не нужна. Он остался со мной до ночи. Поставил на стол тарелку с салатом и кусочком хлеба. В горло ничего не лезло – оно болело из-за подступающего кома очередных жалких слёз. А ведь я пообещала себе не привязываться. Я помню, как он передал мне бенгальский огонь и поздравил с праздником. Накрыл сверху пледом и ушёл. Навсегда. На утро я нашла на столе стихи, написанные точно им. Только имени не было. Была подпись «твой друг».***
Акико с шумным выдохом вскочила с дивана. Сердце отбивало бешенный ритм, а Йосано пыталась поймать каплю кислорода. – Опять кошмары? – Родной и тёплый голос сбоку. Дазай положил книгу на колени, и повернулся к девушке, которая смотрела в одну точку. Из минутного ступора Акико вывел только мурлыкающий Пинцет под боком, который был встревожен резкой сменой настроения хозяйки не меньше, чем её сожитель. Йосано поймала кота и прижала к себе, приглаживая тёмную непослушную шерсть. – Да, пожалуй. Это был всего лишь сон. – Я тебе не верю. Йосано рухнула обратно на диван, и повернулась к Осаму. Из-за падающего света ночника теперь его макушка светилась. – Почему же? – Ты металась по дивану полчаса, с твоего лица не сходила тревога и вообще, ты звала меня. – Тебя? Я такого не припомню. – Зато я хорошо припомню! Акико прикрыла глаза, но сон не шёл. – Расскажи, что тебе снилось. – Утром, Дазай. Всё утром, – Йосано перевернулась на другой бок, спиной к Осаму. – Снова ожиданием меня пытаешь? Мне же интересно! Дазай уткнулся носом к середине её спины, просунув руки под её же бока. – Почему же я тебя звала интересно… – Потому что ты ко мне неравнодушна. Глупо даже подумать. – Да? А я этого и не скрываю.
Примечания:
Поздравляю всех с окончанием стекольных глав!! Мы снова выруливаем на добрую сторону!
