Fallen

В столовой стоит гул, похожий на жужжание огромного роя пчел, а воздух пропитан запахами еды, пота и не до конца высохшей краски на стене, с которой недавно отскребали остатки чужих мозгов. Заключенные толпятся у раздаточного стола, собирая на подносы стандартный тюремный обед — мясо, которое можно использовать как молоток, кашицу из овощей, своим цветом только отбивающую аппетит, и кусок сухого хлеба. Именно такой еды, по мнению правоохранительных органов США, заслуживают заключенные федеральной исправительной тюрьмы особого режима — Coleman. Бланко — новичок, у которого сегодня первый день из двадцатипятилетнего срока, входит в столовую с подносом в руках и широкой ухмылкой на лице, которая не блекнет, даже когда на него разом обращаются недружелюбные взгляды всех присутствующих. Бланко, которого в этот раз поймали уже с поличным в момент, когда он добивал очередного своего должника голыми руками, с самого детства отличался улыбчивостью, и именно по этой причине он получил прозвище Весельчак. Несмотря на то, что впереди его ждут долгие годы заключения, мужчина оптимизм не теряет и, продолжая улыбаться, изучает зал. Тюрьма Coleman известна своими строгими условиями и тем, что туда отправляют преступников, представляющих максимальную опасность для общества. Бланко гордится тем, что второе касается его, а задерживаться тут он и так не планирует. Жизнь для Бланко — сплошная вечеринка, и, раз она не раз удивляла его своей непредсказуемостью, он не сомневается, что получит от нее сюрприз. Оглядев зал, Бланко наконец-то останавливает свой выбор на столе, за которым сидят трое мужчин. По его мнению, массивный афроамериканец с татуировкой змеи на шее, латиноамериканец со шрамом через правую бровь и худощавый старик с беспокойными глазами — идеальная компания для обеда. Бланко уверенной походкой идет к ним, опускает поднос на стол и, плюхнувшись на скамью, протягивает им руку. — Здорово, парни, — говорит он с наглой улыбкой, которая способна вывести из себя любого и обычно становится причиной начала мордобоя. — Надеюсь, вы не против нового соседа. Я Бланко «перевод с исп. Белый». Беленьким родился, — обнажает свои неровные зубы, в одиночестве смеется над собственной шуткой. — Ты смелый, раз сел сюда без приглашения, — смеривает его недобрым взглядом афроамериканец. — Это стол не для новичков. — Я полон положительных качеств, познакомимся поближе — жить без меня не сможете, — объявляет Бланко, откусив хлеба. — Я тут новенький, но надолго не задержусь, так что расчехляйте, кто тут и что. Кто главный? К кому на поклон ходим? — Ты че, тронутый? — встревает латиноамериканец. — Тут такие вопросы не задают. — А я вот задал, — не унимается Бланко, его глаза искрятся любопытством. — Мне это важно, ведь выходить я планирую не в черном мешке и ненароком нарываться не хочу. — Слушай, Светлый, у нас тут не как на улице. Здесь прятаться негде, так что умерь свой пыл, — афроамериканец откладывает вилку и поворачивается к своим, показывая, что разговор закончен. Бланко ему кивает, жует пюре из овощей, которое до него словно прожевали и выплюнули раз десять, но не выглядит напуганным. Напротив, он снова улыбается во все зубы, доказывая новым знакомым, что лучше им начать привыкать к тому, что его не угомонить. Бланко сидит не в первый раз, и он прекрасно знает, что первая пара дней в любой тюрьме — единственная возможность поставить себя так, как хотелось бы, чтобы к нему относились до конца срока или до побега. Закончив с хлебом, Бланко решает, что ради спокойствия желудка мясо лучше не трогать, и замечает, что до этого пустующий стол в центре зала уже занят. За столом в одиночестве сидит мужчина лет тридцати пяти. Его плечи слегка опущены, создают обманчивое впечатление расслабленности, но все в его облике кричит об угрозе. Бланко, забыв обо всем, продолжает таращиться на странного мужчину, который, кажется, никого вокруг не замечает. Татуировки на его пальцах ему явно знакомы, Бланко поднимает глаза к лицу, пытается вспомнить, где он уже видел эти узоры, но безуспешно. У мужчины черные гладкие волосы, правильные черты лица, а главное — спокойный взгляд, которым он теперь осматривает зал. За ним, на расстоянии в несколько шагов стоят двое громил — явно его охрана, будто бы этот мужчина нуждается в защите, тогда как сам и есть олицетворение опасности. Все его стол обходят. Никто на него даже не смотрит. Никто, кроме Бланко, который в следующее мгновение об этом жалеет, потому что ловит в ответ глубокий, пронизывающий взгляд и не выдерживает его. — Парни, это кто такой? — указывает глазами на мужчину новым знакомым Бланко. Троица за столом сразу напрягается, а худощавый, приблизившись, шепчет: — Не смотри на него. Останешься без гортани. — Это Эль Диабло, — тихо добавляет латиноамериканец. — Эль Диабло? Тот самый? — переспрашивает Бланко, не веря услышанному. — Так вот, где я видел эти татуировки. Они в каждом салоне висят, — не может скрыть возбуждения мужчина. Эль Диабло, настоящее имя — Чон Чонгук, один из самых известных наркобаронов в истории. Эль Диабло возглавлял, хотя, скорее, все еще возглавляет мексиканский картель «Сангре», который контролирует поставки кокаина из Южной Америки в Северную Америку и Европу. Его богатство легендарно, и, более того, у него имеется собственная армия. Говорят, что он может купить любую власть или любого человека, и все, начиная с мелкого воришки на улицах, до высших чинов, побаиваются Эль Диабло за его ум, стратегическое мышление и безжалостность. Его арест стал сенсацией, и Бланко помнит собственное удивление, когда узнал об этом. Диабло никогда не был глупцом и руководил картелем так, что даже правительство сильного соседа не могло выйти на его след. Один из его ближайших соратников предал его, заключив сделку с международными агентствами, в итоге Диабло был захвачен в ходе операции, проведенной совместно с ФБР и спецслужбами нескольких стран. Бланко знает, что Диабло получил несколько пожизненных за контрабанду, убийства и участие в организации международного преступного синдиката, но о месте его заключения информацию в медиа не сливали. — Получается, я сижу со знаменитостью, — восторженно выдыхает Бланко, усиленно старается больше в сторону стола в центре не смотреть. Смелость, тем более притворная, улетучивается там, где вслух произнесено имя Эль Диабло. Этот мужчина внушает страх даже в тюрьме, он словно лев в клетке — закован, но по-прежнему король. Бланко, которому уже скучно, учитывая, что наблюдать за предметом своего интереса — рисковать жизнью, собирается подняться, но передумывает, заметив, как в зал проходит невысокий брюнет, на вид которому около тридцати. У явно отличающегося от всего собравшегося здесь сброда парня стройное подтянутое тело, кожа белая как снег и черные волосы, ниспадающие мягкими прядями на лоб. Его лицо настолько красиво, что кажется, он больше подходит для небес, чем для этих серых стен, сдерживающих за собой все семь грехов человечества. «Что делает ангел среди демонов?», — думает Бланко, продолжая наблюдать за красивым парнем. При всей этой внешности, хрупкость его явно обманчивая. Бланко, который привык «читать» своих противников с расстояния, видит спрятанную за этой нежной оболочкой силу и внутреннюю выправку. Еще один интересный экземпляр, который скрасит унылые дни Бланко в тюрьме. Незнакомец тем временем забирает поднос с едой и, пройдя мимо них, опускается за пустой стол в углу. Бланко удивляет, что на его подносе нет выдающегося всем остальным пайка, вместо этого там большой черничный кекс, усиливающий слюноотделение одним своим видом, макароны с сыром и пакетик молока. Заключенные, которые еще секунду назад громко болтали, моментально стихают. Никто на него не смотрит, Бланко разрывает от количества вопросов, ведь как можно не любоваться тем, кто всем своим видом напоминает воскресный обед в доме бабушки. Он всматривается в лицо своих соседей, оборачивается, даже охрана на парня не смотрит, и дело не в том, что им неинтересно. Будто бы одного взгляда на него будет достаточно для наказания. Брюнет тем временем приступает к обеду, а Бланко чувствует, как воздух в столовой изменился. Невидимое напряжение будто пронзает пространство. Бланко рискует, бросает быстрый взгляд на Эль Диабло и, кажется, все понимает. Парень ест, уставившись взглядом в поднос, а Диабло смотрит на него. Его взгляд в этот раз мягкий, даже нежный, и в то же время он будто бы заявляет свои права на него. Бланко и уточнять не нужно, ведь очевидно, что этот парень принадлежит ему, но он надеется, что вытрясет из своих немногословных товарищей побольше информации. — Это кто? — кивает на парня Бланко. — Это его мальчик, — бормочет худощавый. — Диабло? — подтверждает свои мысли Бланко. — Почему тогда они отдельно сидят? Тут что, шлюх при себе не держат? — Не называй его так — всех нас угробишь, — предупреждающе блестят глаза афроамериканца. — Они не общаются публично. — Зато трахаются знатно, — давит смешок латиноамериканец. — Если жизнь дорога — на парня не смотри, не говори с ним и даже вопросов про него не задавай, — продолжает афроамериканец. — Последний, кто это сделал, остался без гортани. Лучше и остальным новичкам, кто с тобой прибыл, это передай. — Ничего не могу с собой поделать, он похож на куколку, — бросает последний взгляд на брюнета Бланко, а потом, попрощавшись с друзьями, поднимается на ноги. — Этот придурок долго не протянет, — качает головой худощавый.

***

Двое громил, как церберы, стоят у входа в душевую, охраняют покой и безопасность своего хозяина. Пустая душевая, которая пахнет сыростью и хлоркой, тянется тускло освещенным прямоугольником, конца которому из-за сгущающегося впереди мрака не видать. Кабинки для душа, как и в большинстве тюрем, стоят в ряд, но лишь из одной слышится монотонный шум воды. Двое голых мужчин стоят под душем, и пока один из них, уставившись нечитаемым взглядом в стену, проглатывает свои стоны, второй губами собирает с него капельки воды. — Ты не смотришь на меня, Джулио, поворачиваешься спиной, будто бы я делаю это насильно, будто бы ты не хочешь, — губы замирают на шее стоящего спиной к мужчине парня, и его дыхание замедляется. — Пожалуйста, посмотри на меня, — теперь он целует его в мокрые плечи, гладит широкими ладонями бедра. — Так лучше, — из раза в раз повторяет Джулио и прикрывает веки при глубоком толчке. Морщины рассекают обычно гладкий лоб Чонгука, но он не спорит, переходит на размашистые толчки, заставляя парня вжаться щекой в исцарапанную им же стену. Чонгук трахает его, а Джулио наблюдает за стекающей по их ногам вниз, на пол, а потом в трап, водой. Словно даже она не желает задерживаться в этом проклятом месте надолго. Чонгук тянет его на себя, отдирает от стены и, обняв обеими руками, продолжает двигаться. В это мгновенье разница между иллюзией и реальностью почти не ощущается, и Джулио выбирает жить в первой. Зачем думать о том, что их чувства неправильны и запрещены законом, если, когда Чонгук его обнимает — пугающий и полный вызовов мир перед Джулио отступает. Он следит за струящимися по стене неровными дорожками воды, напоминающими слезы, и тоже хочет плакать, но не из-за Чонгука, который, несмотря на свою животную грубость со всем миром, с ним ведет себя только бережно. Плакать хочется из-за себя. Чонгук трахает его глубоко, покусывает острые плечи, вдавливает за живот в себя, словно бы через удовольствие обиду показывает. Джулио и не против, он его понимает, ведь в нем самом обиды хоть отбавляй. Удивительно, что тот, из-за кого часть его души умерла, возродил на ее месте новую, все еще томящуюся за решетками, как и сам парень. Звук бьющихся друг о друга голых тел уже заглушает шум воды. Джулио вонзается ногтями в его бедра, не дает отдаляться, делать передышку, и сам назад подается. Он кончает с громким стоном, впитывает в себя же свой голос, эхом отскакивающий от серых стен, а потом выгибается, вбирает Чонгука в себя без остатка и не отлипает. Когда он близко — меньше болит. Его руки поглаживают плоский живот, поднимаются к талии, Джулио только носками касается пола и липнет к нему, все еще нанизанный на его член. Душевой секс в тюрьме, но столько в нем скрыто. Следы его укусов и поцелуев на белой коже, почти не знавшей ран, ведь смертельная внутри. Она сидит под грудиной, с первого дня тут не умолкает. Как та самая страшная болезнь — молчала годами, проснулась разом и сожжет дотла со скоростью света. Чонгук трогает его нежно, даже на пике страсти контролирует свою силу, ведет себя с ним, как с сокровищем, и Джулио хочется кричать, молотить его по лицу, выцарапать, в конце концов, ему глаза. Лишь бы принуждал, сделал больно, дал повод его ненавидеть, но не дает, не позволяет, раздувает огонь, как болезнь, сжирающую его, подводит к краю свежевырытой могилы. — Люблю я тебя, мое сердце, — губами затылка касается. — Так сильно люблю, что все, что когда-то было важным, потеряло смысл. Чонгук его отпускает, поднимает с пола бутылочку с гелем, не нарушает сложившуюся за пять месяцев традицию. — Ты решил вопрос с Хоакином, говорил, он поможет тебе, — не оборачивается Джулио, но прикрывает веки от удовольствия, когда Чонгук растирает гель по его плечам, легонько массирует спину. — Да, все по плану, скоро мы выберемся отсюда, ему осталось переговорить кое с кем из костюмчиков, — все-таки не сдерживается, сам поворачивает его лицом к себе, его взгляда ищет. Джулио сразу поднимается на цыпочки, обвивает руками его шею, только на его губы смотрит, а потом их своими накрывает. Когда он сам его целует, в Чонгуке с юношества запертая в покрытом цинком гробе душа просыпается. Хочется не гнаться за жизнью, а жить и ради него. Хочется не завоевывать, укрепляя свое могущество, а к его стройным ногам все, что имеет, бросить. Джулио делает робкий шаг — в Чонгуке желание созидать пробуждается, желание разрушать испаряется. Что угодно ради одного его взгляда, которого он все еще не заслужил и ради которого может жизнь поставить. Он заканчивает смывать с него гель, сам под воду становится, и Джулио, прислонившись лопатками к стене, за ним наблюдает. Тело греческого бога, сила дикого животного, неконтролируемый и самый опасный, но говорит, что «его». Можно ли обуздать ветер? Джулио сомневается. Чонгук выключает воду, передает ему полотенце и, обмотав второе вокруг бедер, пропускает его вперед. — Ты иди, я за тобой, — изучает свои пальцы Джулио, Чонгук, как и всегда, просто кивает. Если любишь — понимаешь. Чонгук любит Джулио, поэтому его нежелание ходить с ним рядом принимает. Он покидает душевую, но Джулио не боится, что кто-то наведается, ведь Чонгук охрану, пока парень там, не отзывает. Джулио снова включает воду, становится под душ и, уставившись на стену, с которой уже породнился, надеется, что вода смоет с него часть давящего на плечи груза. В местах, где краска давно облупилась, обнажился еще более грубый бетон, будто стены это не защита, а напоминание о том, что выхода отсюда нет. На стене на уровне глаз выведены другими ругательства, пошлые слова, часть из которых давно стерлась, оставив только царапины. Чуть ниже самим Джулио с помощью ножа Чонгука выцарапано «fallen», копирующее такой же шрам на его душе. Чонгук не спрашивал, почему именно это слово, а если бы и спросил, Джулио бы ответить не смог. Джулио Ривьера — тридцать лет. Осужденный преступник, ранее известный в криминальных кругах и среди народа благодаря прессе как «Призрак» из-за своей способности исчезать из поля зрения полиции. Джулио приговорен к двадцати годам лишения свободы за организацию вооруженных ограблений и убийства. Джулио родился в Майами в семье иммигранта из Венесуэлы. Отец был мелким контрабандистом, а мать умерла от передозировки наркотиками, когда Джулио было десять лет. Подростком Джулио вступил в уличную банду, которая занималась вымогательствами, грабежами и мелкой наркоторговлей. Впервые был арестован в возрасте шестнадцати лет за вооруженное ограбление, но вышел под залог из-за нехватки доказательств. В двадцать два года он стал известен как жестокий и беспринципный лидер банды. На его счету по меньшей мере семь «исчезновений» конкурентов. При одной из последних облав на его точку убил офицера полиции, после чего взлетел в списке самых разыскиваемых преступников. Попался после ограбления дома главы Федеральной резервной системы. Одного из членов команды Джулио задержали через два месяца после ограбления. Под пытками он сдал Джулио, указав на его прямую причастность. Джулио задержали после многодневной погони, в ходе которой он убил еще одного офицера полиции, взяв заложника, чтобы избежать окружения. Именно это написано в его досье. Мин Юнги — двадцать восемь лет. Специальный агент, внедренный в тюрьму под легендой Джулио Ривьеры. Юнги — выпускник элитной академии правоохранительных органов, который специализируется на криминальной психологии и работе под прикрытием. Работал в отделе по борьбе с организованной преступностью, где за шесть лет смог собрать данные, которые привели к задержанию четырнадцати крупных лидеров преступных группировок. Помимо этого руководил операцией по разоблачению коррумпированных сотрудников таможенной службы, работавших на наркокартель. За шесть лет службы ни одно его внедрение не провалилось. Владеет несколькими языками, включая испанский, английский, корейский и португальский. Мастерски читает язык тела и знает, как управлять эмоциями, чтобы завоевать доверие. Юнги умеет обращаться с огнестрельным оружием и обладает навыками рукопашного боя. Текущая миссия, которую он рассматривал как способ резкого продвижения по карьерной лестнице, учитывая, что его объектом является сам Эль Диабло, изначально начала складываться не так, как он планировал. Юнги должен был собрать информацию о наркобароне и его цепочке поставок, включая ключевые маршруты, каналы связи и схемы финансирования. Большую часть задания он уже выполнил, и его уже должны снять с дела, но его куратор резко поменял цель парня и требует, чтобы Чонгук слил ему имена тех, кто в Бюро работает на него. Помимо этого, с первого дня в тюрьме Юнги начал понимать, что выбрали его не только из-за блестящего досье. Юнги замечает, что его манеры, легенда преступного прошлого и даже внешность идеально соответствуют вкусам Эль Диабло. И если первые пункты вопросов у него не вызывают, то последнее сильно беспокоит парня. Он даже думает, что его нарочно «подложили» под Чонгука, обесценив тем самым все его достижения. Из-за постоянных мыслей об этом внутренний конфликт в Юнги только разрастается. Ему кажется, что его начальство готово поставить под угрозу его жизнь ради успеха миссии, потому что, несмотря на ряд замечаний со стороны агента по текущему делу, они ничего не меняют. Куратор и слушать ничего не хочет и продолжает давить, чтобы он узнал имя «большой шишки» из ФБР. Юнги уже жалеет, что согласился на это задание, и дело не в том, что его практически используют, а во внезапных чувствах, которые он испытывает к объекту. Он намекал об этом руководству, просил еще полтора месяца назад вывести его отсюда, снять с дела, боясь, что все провалит, но к нему не прислушались. По словам его куратора, спецслужбы создали для него идеальную, не вызывающую сомнений легенду, собрали ключевые доказательства, включая записи допросов, поддельные отпечатки пальцев, баллистические экспертизы, которые указывают на его причастность. Его связи с криминалом искусно подкреплены фальшивыми записями о встречах с известными преступниками и никаких подозрений не вызывают. Юнги должен довести дело до конца. Он сомневается, что у него получится, ведь Чонгук знает Джулио. Он любит Джулио. Джулио Чонгука никогда не любил. Юнги любит Чонгука. Чонгук Юнги никогда не полюбит.

***

Бетонные стены глухо отражают отдаленные звуки разговоров и звон металла, но в приватном уголке общего зала стоит почти зловещая тишина. Эль Диабло расслабленно восседает в массивном деревянном кресле, которое выглядит неуместно среди суровой обстановки. Его тюремная форма, идеально подогнанная верными руками, которые могли бы шить костюмы в лучших ателье Италии, не выдает ни малейших признаков износа, так привычного для заключенных. Привыкший к роскоши и комфорту Диабло не лишает себя этого и за стенами, за пределы которых, по написанному в его деле, ему никогда не выйти. Небольшое зеркало, закрепленное на стене напротив, отражает его суровое лицо, пока опытный барбер — тоже заключенный — медленно и уверенно бреет его подбородок. Периодически Чонгук отвлекается, отпивает кофе из бумажного стаканчика или переговаривается с двумя телохранителями, стоящими по бокам от кресла. Барбер работает осторожно, понимает, что любая ошибка может стать роковой, и стремительно делает шаг назад, не дав руке дрогнуть из-за внезапно открывшейся двери. Джулио проходит внутрь и, обойдя телохранителей, останавливается напротив Чонгука. Губы Эль Диабло сразу же растягиваются в редкой улыбке, которую он дарит только ему, а острые черты лица мужчины смягчаются. — Мое сердце, — говорит мужчина и, протянув руку, обхватывает пальцами его ладонь. — Наконец-то ты почтил меня своим присутствием. Я уж начал думать, что ты забыл про меня. — Я хотел предупредить, что сегодня помогаю в столовой вместо завтра, поэтому не приду, — тихо говорит Джулио, стараясь не смотреть ни на кого. Он уверен, что, если прочтет в глазах окруживших Чонгука мужчин хотя бы намек на свой, казалось бы, и так очевидный статус в тюрьме, он окончательно сломается. Столько лет учебы, достижений, чтобы в итоге получить внимание Эль Диабло своим телом. — Зачем тебе это? Есть я, зачем тебе работать? Почему из раза в раз мы повторяем один и тот же сценарий? — хмурится Чонгук, чей взгляд моментально тяжелеет. — Вот именно, зачем нам повторять его, — раздраженно говорит Джулио, который млеет от его заботы наедине, но давится агрессией, как только он оказывает ее ему публично. — Мне скучно, я хочу работать, и, прошу, больше не спорь, — не дождавшись его реакции, разворачивается парень и идет к двери. Барбер несмело возвращается к своей работе, и только стук пальцев по подлокотнику выдает то, как недоволен Чонгук.

***

Юнги возвращается из кухни с ведром горячей воды в одной руке и тряпкой в другой. Полы здесь такие же грязные, как души заключенных, но Юнги, стиснув зубы, выполняет свою задачу с дотошной аккуратностью, стараясь не выделяться и слиться с общей массой. Он нагибается, чтобы протереть разлитый суп у края столов, но, поскользнувшись, теряет равновесие и падает на пол, перевернув при этом и ведро. Юнги выругивается про себя и, поднявшись на ноги, обреченно идет за шваброй. Когда он возвращается в столовую, то видит двух новичков, которые прибыли пару дней назад, с нахальными ухмылками стоящих у лужи. Один из них демонстративно плюет в лужу и размазывает ее еще больше ботинком. — Давай, прибирай, раз уж это твоя работа, — говорит он же, продолжая ухмыляться. — Ну чего стоишь, Золушка? — добавляет второй. — Потом можешь и у меня в штанах прибраться. Юнги чувствует, как внутри все закипает, и делает глубокий вдох, чтобы подавить злость. Нельзя позволить эмоциям взять верх и привлекать к себе лишнее внимание, тем более, что этим двоим оно может обойтись ценой жизни. — Раз не будете помогать, то валите-ка вы отсюда, пока на своих двух, — натянуто улыбается им парень. — Так мы только начали, — нагло выдает первый и переворачивает ведро с отходами. — Тщательно все вычищай, желательно на четвереньках. Так и нам будет чем полюбоваться. — Я предупредил, я не хочу конфликта, — крепко сжимает пальцы на ручке швабры Юнги и, подняв ведро, обходит лужу. — Думаешь, ты нас напугал? Что ты сделаешь? Согнешь нас? — толкает его в грудь второй, и Юнги от неожиданности не удерживает равновесие и бьется спиной об угол стола. Боль разрушает последний барьер, и в следующий момент его кулак разбивает лицо того, кто его толкнул. — Я вряд ли, но он точно согнет, — не дает ему выпрямиться Юнги и бьет теперь коленом в солнечное сплетение. — Ты совсем ахуел! — орет второй, наступая, Юнги не успевает поднять швабру, как получает кулаком прямо в лицо. Голова парня дергается назад, в челюсти, кажется, что-то хрустит, а из носа сразу начинает хлестать кровь. Юнги, задыхаясь, падает на одно колено, борясь с желанием броситься на обоих, и видит третьего светлого новичка, который с боевым кличем сносит ударившего его с ног. Первый тем временем вновь добирается до Юнги, и парень, стараясь закрывать голову, одновременно молотит его по бокам и получает не меньше. Бланко не дает мужчине подняться, щедро осыпает его голову ударами и виснет на руках наконец-то вбежавшей охраны. Всех четверых забирают в медпункт для оказания первой помощи. Юнги сидит в медпункте, прижимая к щеке пакет со льдом, и смотрит на трех парней, которым обрабатывают раны на лице. Его лицо пульсирует от боли, а кровь из носа только перестала течь. Он не успел поблагодарить новичка, который помог ему избежать участи быть затоптанным до смерти, но это будет первым, что он сделает, как только окажется в общей зоне. Дверь открывается, в помещение входит хорошо знакомый Юнги охранник и требует, чтобы он пошел за ним. — Зачем? Добивать будете? — кривит рот Юнги, заметив, как остальные пристально смотрят на него. — Есть вопросы по твоей предыдущей дисциплинарной истории, — говорит охранник и пропускает парня вперед. Они проходят мимо двух постов охраны и, свернув за угол, оказываются в маленьком кабинете, где его уже ждет куратор. Старший агент федеральной службы Кевин Доусон, отвечающий за внедрение агентов под прикрытием, знаком Юнги уже как три года. Доусон, несмотря на блестящие предыдущие операции Юнги, изначально был скептически настроен к молодому агенту, полагая, что его импульсивность и резкий характер не позволят работать в стрессовых условиях долгосрочного внедрения. Но Юнги приятно удивил его во время первого же дела под его курацией и принес карьерный рост не только ему, но и себе. «Дело Эль Диабло» — было инициативой Доусона, и он сам настоял, чтобы его агентом был Юнги. Внедрение в тюрьму стало самой сложной миссией Юнги, который до этого так долго под прикрытием не работал. Доусон лично выбрал его, аргументируя это его способностью «быть своим» в самых суровых кругах. Юнги изначально тепло относился к Доусону, считал его своим идолом, но за последние месяцы его мнение поменялось. Теперь он все чаще подозревает, что Доусон подобрал его специально, изучив пристрастия наркобарона, и поставил в качестве живца. Помимо этого, ему не нравится, что Доусон применяет чрезмерную жесткость. Он не терпит жалоб и требует результата, напоминая Юнги, что от его успеха зависит не только его собственная жизнь, но и десятки других агентов, которым удастся разоблачить наркокартель. И даже сегодня, учитывая, как пристально за ним следят, вместо того, чтобы сразу прислать охрану, Доусон тянул и позволил им избить его. — Устроил ты шоу, — Доусон откидывается на спинку стула. — Все идет по плану? Или ты решил выйти из подчинения и скомпрометировать себя? — Это были новички. Они проверяли меня, — Юнги опускается на стул, приложив лед к разбитой челюсти. — Я не мог просто дать им то, что они хотят. Тогда все начнут подозревать, что я не тот, за кого себя выдаю. И спасибо, что ты не помог. Снова. Не хочешь объяснить мне, что происходит? Почему я все еще здесь, учитывая, что ответы на ключевые вопросы по работе картеля я тебе уже дал? — Ты все равно перегнул палку, — куратор бросает на стол лист с отчетом об инциденте. — Придется объяснять это начальству. Ты его сучка, ничего страшного, если бы приласкал и этих двоих. То, что тебя не называют шлюхой, не значит, что они так не думают. Твой имидж — хрупкий мальчик воришка с парочкой убийств огнестрельным под протекцией Эль Диабло, а не тот, кто попер на двух бугаев с кулаками, показав им бой. Как ты объяснишь ему это? Как будешь поддерживать легенду, по которой ты всю жизнь делал все через своих псов или стрелял из укрытия в полицейских? — Тебе нравится повторять, что я его шлюха, — кривит рот Юнги. — Даже он себе этого не позволяет, и он бы вырвал тебе гортань за такое. — Ты заигрался или хочешь меня позлить? — выгибает бровь Доусон. — Что это? Стокгольмский синдром? — Это уважительное отношение к человеку, но что ты можешь знать? — качает головой парень. — Я доведу дело до конца и, надеюсь, больше с тобой работать не буду. — Надейся, что сам себя не раскроешь, — усмехается Доусон. — Мне важен список всех чиновников, которые его покрывают, а ты его так и не раздобыл. Кто его человек в верхах, кто ему помогает и кто из моих боссов выведет его отсюда. Что есть про побег? — Пока ничего, он молчит, — изучает взглядом потолок Юнги. — Работай усерднее, не разочаруй меня. — Сделаю, только обеспечь тем двоим охрану, точнее, переведи в защищенное крыло. Он узнает, что случилось, и я уверен, он представит им счет, — поднимается на ноги Юнги. — Я уже позаботился об этих убийцах, не переживай. Иди в камеру, пока все не утихнет. И помни, твоя задача — это он и его соучастники, а не драться с мелкой сошкой.

***

Юнги возвращается в свою камеру и до ужина ее не покидает. Синяк на лице расплылся, бока парня покрыты красными узорами, но хорошо, что ему дали обезболивающее, так он хотя бы не мучается от боли. На ужине все тихо. Эль Диабло к еде не притрагивается, так и сидит за столом, наблюдает за жующим, надо отдать должное, вкусный стейк парнем. Юнги, закончив ужинать, берет свой поднос, но прежде, чем дойти до мусорки, останавливается у стола Бланко. — Спасибо, ты помог мне, — говорит ему парень и протягивает руку. — Не за что, — чуть не поперхнувшись от неожиданности пюре, подскакивает на ноги Бланко и жмет его руку. — Ты вмешался, и я благодарен, иначе от меня осталось бы мокрое место, — легонько улыбается Юнги, и Бланко как никто другой понимает Эль Диабло. Он не просто выглядит как ангел, он им и является, хотя дрался он покруче пацанов на улице. Восхищение на лице мужчины сменяется ужасом, когда он замечает, как пристально на него смотрит Эль Диабло. — Черт, он смотрит на меня, мне крышка, — нервно выговаривает Бланко, убрав руку. — Я так не думаю, — усмехается Юнги и, забрав поднос, идет к мусорным бакам. Бланко не успевает вернуться к еде, как рядом вырастают вечно маячащие за Диабло громилы и приказывают идти за ними. Бланко на дрожащих ногах подходит к столу, за которым расслабленно сидит мужчина, и, получив разрешение, опускается на скамью. — Знаком с твоим делом, тебе тут еще долго сидеть, — размеренно говорит Диабло, Бланко еле его тяжелый взгляд выносит. — Хочу, чтобы ты знал, что теперь я твой должник. Считай, отныне ты под моей личной защитой, притом не важно, здесь ли я сам или нет. Говори моим парням, что куришь, что нюхаешь — все доставят. Что угодно доставят. — Я ваш фанат. Не представляете, как благодарен, я бы вам руки поцеловал, — рвется вперед Бланко, но замирает, заметив шагнувшего к нему телохранителя. — Воздержись, — усмехается Эль Диабло. — А теперь можешь идти.

***

Ночь Юнги проводит у себя, даже в душ не суется, и знает, что без его разрешения его из этой конуры никто не выведет. Самый большой плюс сидеть в тюрьме под протекцией местного Дьявола — никто, даже сам Дьявол, его не побеспокоит. С утра в столовой нет привычной тишины, вместо этого стоит гул голосов, и Юнги знает причину всеобщего возбуждения и угрюмых взглядов. Он все ждет, когда получит разрешение от следящего за порядком охранника и сможет поговорить с тем, чьи действия прямо сейчас, перешептываясь, обсуждают заключенные. Наконец-то ему кивают, и парень плетется к выходу. Юнги обходит стоящего у входа в камеру телохранителя и, зайдя внутрь, сразу видит отжимающегося от пола Эль Диабло. Воздух в камере пропитан запахом пота и напряжения, влажный и тяжелый. Юнги подходит ближе к мужчине, наблюдает за тем, как по обнаженному торсу стекают капли пота, и в очередной раз удивляется выносливости его тела. Голая лампочка под потолком едва освещает скудную обстановку камеры, и парень засматривается на тени на стене, пляшущие от движений Эль Диабло. Чонгук наконец-то останавливается, поднимается на ноги и убирает мокрые волосы со лба. Его лишенное улыбки лицо выглядит напряженным, но в глазах, как и всегда при виде Юнги, загорается пламя. — Нет для меня радости больше, чем начинать день с тебя, — тянется за полотенцем, висящим на койке, мужчина и, не отрывая взгляда от гостя, медленно вытирает лицо. Юнги ничего не говорит, проходит к койке и, опустившись на нее, не вовремя вспоминает, что в первый раз переспал с ним здесь. Именно на этой койке он отдал ему свое тело и сердце, а взамен получил намного больше. Жаль, эти достижения Юнги не имеют значения ни для кого, кроме него. Прибыв сюда, он собирался втереться в доверие к одному из опаснейших преступников, стать его другом, а в итоге стал любовником уже на третий день. Он никогда не забудет их первый раз, и хотя Чонгук говорит, что с ним каждый раз, как первый, Юнги с этим не согласен. Для Юнги первый раз с Чонгуком был первым разом с мужчиной, и так странно, что сейчас, думая об этом, он не сомневается, что с другим ничего и не будет. Никто не пробудит в Юнги чувства, из-за которых он одновременно полюбил и возненавидел себя, никто не будет смотреть на него так, будто бы видит перед собой самое прекрасное творение мира, и никто не будет своими прикосновениями вызывать в нем желание, увековеченное на коже раскаленным железом. Никто больше не сможет заставить Юнги чувствовать, и осознание этого пугает больше, чем срыв прикрытия. — Те парни, с которыми я подрался, — опускает глаза на свои колени Юнги. — Им вырвали глотку в защищенном крыле. Это твой почерк. — Допустим, — бросив полотенце в сторону, опускается на корточки перед ним мужчина. — Чонгук, ты на пожизненном, тебе плевать, но убивать из-за того, что я подрался, это слишком, — взгляд скользит от горла к ключицам, переходит на плечи, задерживается на шраме, сморщившем татуировку чуть повыше локтя. Куда угодно, лишь бы не в глаза. — Я убил не потому, что ты подрался, — кладет ладони на его колени Чонгук, нежно массирует. — Я убил, потому что они сделали это, — смотрит на синяк на щеке. — Это неправильно, — качает головой Юнги, теперь за его руками на своих бедрах следит. — Это мой мир, и ты его часть, поэтому прими, что мы рвем глотки за свое, — нагибается и целует чуть выше колен поверх ткани. — Мир ничего не потерял со смертью двух насильников и убийц, а я, потеряв тебя — потеряю мир. Ты поэтому не ешь? — Я ем, — хмурится Юнги. — Ты не завтракал, я знаю, — теперь целует в колени, так и сидит у его ног, не боится показывать слабость. Юнги ему поражаться не перестает. Необузданная сила и власть, которая слушает его пальцы в своих волосах, ловит каждый вздох и повторяет «прикажи». Юнги ему никогда не приказывал, но четко знает, что он выполнит. Юнги ему и нужного вопроса по делу не задавал, ведь Чонгук честно ответит, и тогда все закончится. Как бы Юнги ни рвался на свободу, он уже знает, что свободу от поселившегося в нем чувства ему никогда не обрести. Перед смертью можно надышаться, и Юнги делает это в проклятом месте, комьями глотает воздух, которым дышит с ним, а дальше хоть потоп. — Мое сердце, открой свои губы, скажи, что ты хочешь, я выполню, — давит на больное Чонгук. — Мы в штате, где действует смертная казнь, твой приговор могут заменить, прошу, прекрати нарываться, — прикусывает нижнюю губу Юнги. — Не переживай за меня, я тут надолго не задержусь, — усмехается Чонгук. — Как и ты. У меня цель показать тебе мир, окунуть в мои источники, подарить ключи от всех владений. Ты — моя цель, и давать тебе призрачное счастье в четырех стенах я не собираюсь. — Я хочу торт, — отрезает Юнги, избегая разговора о побеге. Это тоже то, чего жаждет Доусон, и то, что окончательно разлучит его с Чонгуком. — Торт? — выгибает бровь мужчина. — Ты ведь спросил, что я хочу, — улыбается Юнги, знает, как его улыбка обезоруживает этого грозного мужчину. — Я хочу шоколадный торт из кондитерской в Майами, она называется Дольче. Он состоит из трех видов шоколада, прослойка из малинового мусса и карамели. Я раньше покупал его, чтобы праздновать удачные дела. Соскучился по его вкусу. — Будет сделано, — подносит к губам его руку Чонгук. — Как? — вылетает из губ раньше, чем он успевает подумать. — Ты даешь мне все, что пожелаю, и даже то, что тяжело достать, будучи на свободе. Как ты это делаешь? — Не важно, как, главное, что я это делаю. У меня есть свои люди. — Хоакин в Штатах? — старается звучать беспристрастно Юнги. Чонгук кивает. — И Джаред — главный охранник, я знаю, что он работает на тебя, ведь как бы ты прошел в защищенное крыло, — вслух размышляет. Чонгук молчит. — Я пойду к себе, — поднимается на ноги парень, но Чонгук тянет его на себя и впивается в губы голодным поцелуем. — Питайся хорошо, мое сердце, — прислоняется лбом к его лбу мужчина. — И если кто-то задирает, кричи или беги, а не бросайся на них. Идти против двоих одному — глупо. — Я не глупый, — бурчит парень. — Поэтому убил копов? — не сдерживает смешок Эль Диабло. — Даже я такого не делаю, трогать полицейских — головная боль. — Конечно, ты берешь повыше и убираешь тех, кто ими управляет, — отвечает уколом на укол Юнги. — Значит, ты все же изучил мое дело? — капля холодного пота скользит вниз по позвоночнику. — Конечно, изучал. — Хочешь знать, с кем спишь. — Хочу знать, кого я люблю, — осторожно касается синяка на его щеке Чонгук. — Хотя разницы нет, ничто не поменяет моей любви к тебе. «Сомневаюсь», — не озвучивает выбравшийся из его объятий Юнги, а Чонгук отвечает на звонок. Судя по голосу, который он успел услышать из динамика, сомнений больше нет. Юнги еще месяц назад начал подозревать о связях Эль Диабло с Терри Миллером — заместителем директора ФБР, когда услышал его фамилию из уст переговаривающегося со своими мужчины. Тогда парень эту информацию не выдал, решил, что сперва должен окончательно убедиться, что речь именно о том Миллере. Юнги, который лично с Миллером не знаком, сразу узнал голос, который звучал на видеообращении, где мужчина благодарил их за успешную операцию, в ходе которой Мин рисковал жизнью. Выйдя от Эль Диабло, он сразу передает новые данные охраннику с просьбой срочно связаться с Доусоном, а сам идет к себе. Спустя четыре часа Юнги ест торт прямо из коробки и не может понять: он соленый из-за крупинок морской соли на шоколаде или его слез, ведь раскрытие Миллера — это конец его работы в тюрьме. Вечером Доусон передает ему благодарность и информацию о том, что Джареда забрали на допрос. Юнги триумфа не чувствует, но в ненависти к себе захлебывается.

***

Эль Диабло не солгал о поддержке, теперь Бланко не просто самый желанный гость за любым столом, так он еще и получает практически все, что мог бы добыть только на свободе. Уважение к нему подскочило до небес, его мнением интересуются, с ним хотят вести дружбу, а благодаря куреву, которого теперь у него хоть отбавляй, он еще начал делать и деньги. Сегодня Бланко поставлен на работу в прачечной, он разгружает стиральные машины и, зачитывая рэп, складывает чистую одежду в корзины. Небольшое помещение с несколькими рядами массивных промышленных стиральных машин и сушилок, чей гул и вибрация заглушают его голос, стало любимым местом мужчины. Здесь даже охрана долго из-за запаха порошка не задерживается, и Бланко в процессе может еще выкурить косяк. Внезапно дверь в прачечную открывается, и мужчина, чья первая реакция при любом кипише — прятаться, ныряет за высокую металлическую корзину с грязным бельем. Он осторожно выглядывает через щель между корзинами и, задержав дыхание, наблюдает за вошедшим в помещение Эль Диабло, за которым идет Джулио. — Черт, выйду сейчас — подумает, что я слежу за ним, — сокрушается Бланко и решает не сдавать свое укрытие. Джулио, который явно недоволен тем, что здесь находится, останавливается в центре комнаты, а Эль Диабло, подойдя к нему, с нежностью убирает волосы с его лица и касается губами его лба. Бланко, который грозит выдать себя, не может отвести от них взгляда. Их отношения превратились для него в нездоровую, всепоглощающую одержимость. Он не может понять, что именно с самого первого дня так сильно тянет его к ним — то ли болезненная интрига их взаимодействий, то ли его собственная зависть к той страсти, которую он видит между ними. Когда они вдвоем — она осязаемая, животная, касается любого, кто попал под периметр, и Бланко тоже ей болен. Один из них — сильный, уверенный, хищник в мире людей, при этом рядом со своим объектом одержимости чуть ли не на коленях стоит. Второй кажется холодным, совсем немного напуганным, но это ошибочное впечатление, учитывая, что Бланко сам видел, как точно он раздает кулаки. Он держит Эль Диабло на расстоянии, но в то же время не позволяет уйти далеко. Это напряжение, эта игра в «оттолкнуть и притянуть» завораживает Бланко. Это не любовь. Бланко, может, и не хватает опыта в этом чувстве, но он не сомневается, что одной любовью этот безумный коктейль чувств между двумя ему не описать. Это зависимость, яд, который жадно впитывают и щедро дарят друг другу двое. Но больше всего Бланко пугает то, как их взаимодействие отзывается в нем самом. Он ловит себя на мысли, что наслаждается их взглядами, короткими переговорами, редкими вспышками почти нежности. Теперь он рад, что не спалил свое присутствие, что имеет возможность впитать в себя хоть толику чужой одержимости, делающую живым и его самого. Эти двое и не подозревают, как их отношения разрушают и воскрешают не только их двоих, но и его — молчаливого свидетеля их больной любви. — Торт не помог? — Эль Диабло проводит пальцами по его скулам. — Я просил не выражать свои чувства публично, — недовольно говорит Джулио. — Ты всех разогнал в столовой и в итоге привел меня сюда, хотя мы встретимся через два часа у тебя. — Я сгораю без тебя, и мне нечего прятать от других. — Меня это смущает, пожалуйста, пойми уже. — Почему? — в голосе мужчины проскальзывает раздражение. — Ты не моя шлюха, не мальчик, которым я пользуюсь. Ты моя любовь, мое сердце, мое все. Не стоит стесняться этого. — Все равно мне тяжело, — уже мягко говорит Джулио, прислоняется лбом к его плечу. В этом жесте столько нежности, невысказанных слов, поиска защиты, и Бланко не понимает последнего. Его защита стоит перед ним же, весь блок обсуждал, как он наказал тех, кто его мальчика тронул, от кого же он ищет защиту? Не от себя ли? — Я не хочу, чтобы тебе было тяжело, — отступает Эль Диабло. — Тогда увидимся вечером у тебя. Прошу, не подходи ко мне в общих зонах, — бурчит Джулио. — Я выполню, потому что скоро нас ничто не разлучит, а за пределами тюрьмы, надеюсь, ты меня избегать не будешь, — цепляет пальцами его подбородок Чонгук, заставляет поднять голову. — Посмотри на меня, Джулио. Хотя бы разок. — Чонгук, — прикрывает веки парень. — Умоляю, — не убирает пальцы мужчина и, так и не поймав даже короткий взгляд, отступает. — Вся страна передо мной на коленях, а я молю о взгляде и не получаю, — в его голосе скользит обида. — Ты сказал, скоро все будет по-другому, поэтому потерпи, — пряча глаза, идет на выход первым Джулио. Эль Диабло выходит следом. Бланко, прислонившись к корзине, пытается успокоить рвущееся наружу из груди сердце. Кажется, у него паническая атака. Они ушли как минут десять, а воздух там, где до этого стояли двое, все так же искрит.

***

Прогуливающаяся по коридору охрана изображает слепых, тусклый свет, едва освещающий комнату, отбрасывает дрожащие тени на бетонные стены камеры. Койка у стены, которую изначально Юнги воспринимал как символ безысходности, скрипит при каждом движении. Он лежит лицом в подушку на тонком изношенном матрасе и глухо стонет, пока Чонгук сладко и с оттяжкой трахает его. В этом месте, куда, казалось бы, отправляют умирать, их слившиеся воедино тела становятся единственным источником тепла, протестом против всего, что их окружает. Руки Юнги, в которые он уткнулся, мокрые, они дрожат из-за накала эмоций, которые всегда выходили только с ним, а после будут обречены на вечное заключение. А о «после» думать нельзя, он снова запирает его за железными решетками, пытается насладиться моментом, забрать максимум того, что сможет, и того, что уже не повторится. Сейчас, в этой темной камере, они делят не только прикосновения, но и боль, которую не могут произнести вслух. Чонгук снова толкается, заставляет кусать свои руки от удовольствия и молить, чтобы держал крепче, надавливал посильнее, лишь бы оставил следы, не дал бы им сойти никогда. Юнги от Чонгука останется память, а ее ни долг, ни ненависть к себе не способны уничтожить. Он целует его в лопатки, тянет за волосы голову назад, оставляет на шее справа следы своих зубов, Юнги молит повторить. Койка, которая не в первый раз служит им ареной страсти, грозится сломаться из-за напора, но Юнги его мало. Чонгук держит руку на его заднице, грубо мнет ее и, толкнувшись до упора, ложится сверху, делает передышку. Юнги, которого трясет от возбуждения, сам двигает тазом, сжимает его в себе, подначивает продолжить. Чонгука одновременно умиляет и разжигает его нетерпеливость, он обхватывает зубами кожу на его плече и, услышав недовольный писк, разжимает их. Никогда ни с кем он не испытывал столько разных эмоций. Ему хочется закинуть на плечи его ноги, жестко выебать, заставляя хрипеть от сладкой боли и разрывающего удовольствия. В то же время, ему хочется зажать его в своих объятиях, прильнуть губами к его ключицам и не умереть от нежности, затапливающей его сердце. Его мальчик красив как ангел, но костры в нем разводит адские. Даже сейчас, пока Чонгук наслаждается мгновениями нежности, лаская его белую, как главный товар картеля на рынке, кожу, Юнги сам трахает себя его членом и, вцепившись зубами в его руку, закатывает глаза от удовольствия. Он отдается ему со всей страстью, на которую способен, липнет к телу позади и, задыхаясь от эмоций, кончает с ним одновременно. Ощущение, что из него выкачали всю жизненную энергию, надо бы в душевую, надо бы поспать, но Юнги уходить не будет. Лучше так, прилипшими друг к другу от пота и спермы, кожа к коже, губы в губы и желательно навечно. Чонгук разворачивает его лицом к себе, подминает под себя, и Юнги так хорошо в его объятиях, в которые он идеально помещается. Пальцы парня пробегают по шрамам, замирают на невидимом, который прямо под грудиной слева. Юнги приподнимается, целует именно туда, глушит стоны, крики, горечь, которые так долго копились, но выхода все равно не найдут. — Завтра в это время мы будем в моей стране, мое сердце, — покрывает поцелуями его лицо Чонгук. — Я покажу тебе ее богатства, а ей — значение истинной красоты. — Ты уже все решил? Почему так быстро? — ресницы Юнги подрагивают, но веки не поднимаются. Страшно взглянуть в глаза, в которых можно утонуть, еще страшнее, если они взглянут прямо в душу. В душе Юнги мгла предательства, вой одиночества, сожаление о том, чего не исправить. Чонгуку этого всего видеть нельзя. — Больше ждать смысла нет. — Ты все продумал? — не может успокоиться Юнги. Чонгук не скрывал, что готовится к побегу, но он всегда говорил о нем, как о чем-то, что будет не скоро. С одной стороны, он чувствует облегчение, что мужчина вырвется отсюда и все закончится, с другой, переживает, что Чонгуку уже донесли про раскрытие Миллера, и он так поспешно покидает тюрьму и страну, пока его «крыша» у власти. — Да, тебе не нужно ни о чем переживать, — кладет голову на его грудь Эль Диабло. — Маршрут согласован, мне уже доставили ключ-карту и маскировку. Остальные двери открытыми оставят люди Карлоса. Хоакин будет ждать снаружи со всей логистикой, помимо этого, он организует отвлекающую операцию и спустя пару часов мы уже будем в моем самолете. В шесть часов утра ты выйдешь в коридор и спустишься во второй блок вместе с охранником Карлоса. Твоя камера будет открыта. Больше от тебя ничего не требуется. — Ты правда все решил, — пытается выровнять голос Юнги. — Все, кроме одного вопроса, который мне ты так и не задал. Пора сделать это, выстрелить контрольным в себя, но зияющую дыру оставить на нем. Он все это время тянул, боялся причинить ему боль и, даже щедро одарив его ею сейчас, вес своей не уменьшит. — О чем ты? — приподнимается на локтях Чонгук и внимательно смотрит на парня. — Ты так и не спросил, хочу ли я сбегать, — выхаркивает из себя с кровью Юнги и изучает потрескавшийся потолок над головой. Его любимый — ужасный человек, но сердцу Юнги это уже не важно. Какая разница, какое он чудовище в глазах других, если он так сильно его любит, заботится о нем, дает ему то, что никто из восьми миллиардов людей на земле не дал. По-другому эту больную связь между ними не закончить, ведь Чонгука не остановит ничто, если он будет знать, что любим. Пора вырвать себя из иллюзии, вернуться в реальность, где его чувства будут стоить ему раскрытия личности и даже смерти. — Нет, я не спрашивал, но это потому, что я думал, что ответ очевиден, — в камере теперь резко холодно, и даже его объятия больше не греют. — Когда любишь человека, ты хочешь быть с ним. Я думал, это негласный закон. — Я не говорил тебе, что люблю тебя, — пытается выбраться из-под него парень, но его не отпускают. Говорить слова, которые, мало того, что неправда, так еще точно делают ему больно, и одновременно быть в его объятиях — невыносимо. — Ты был со мной, ты спал со мной, черт возьми, — сильнее сжимает руки на его талии мужчина, но упивающийся болью в душе парень эту не чувствует. — Я выживал, — приходится пару раз моргнуть, чтобы остановить предательские слезы. — Уходи один, а я покаялся в своих грехах. Я заплачу за них и отсижу свой срок. — Я тебя не оставлю, — глохнет от его рыка Юнги. — Мы это уже обсуждали, ты не должен платить за грехи, перестань изображать монаха. Ты несешь бред! Я могу подарить тебе свободу, я хочу ее тебе подарить. — Ты повысил на меня голос, — слабо улыбнувшись, все-таки присаживается на койке Юнги и прижимает колени к груди. — Ты никогда этого не делал, и ты всегда повторял, что мое слово — твой закон. Я не пойду с тобой, Чонгук. Я должен заплатить долг. Ты должен принять мой отказ. — Не делай этого, не дави на меня моими же словами! Я вернусь за тобой, и ты выйдешь, я тебя не оставлю, — тянет его к себе, снова в колени целует. — Пожалуйста, не поступай так с нами, скажи мне три слова, и я заберу тебя даже вопреки твоим принципам. Я заберу тебя кричащего, сопротивляющегося и осыпающего меня проклятиями. Скажи мне их, дай мне разрешение ими, ведь, как бы я тебя ни любил, с твоей нелюбовью я жить не хочу. — Я не могу сказать то, чего не чувствую, — отворачивается Юнги. — Ты был всегда добр ко мне и не заслужил лжи. — Значит, это окончательно, — отстраняется Чонгук, теперь на узкой койке между ними непроходимая пропасть. — Значит, в следующей жизни. — Я католик, я в следующую жизнь не верю, — поднимается Юнги и спустя пару минут, так больше ничего не сказав и не услышав, покидает камеру. Юнги снова солгал ему, и хотя этот раз был самым болезненным, ведь лгать о пробивающейся сквозь расселины на его душе любви было совсем нелегко, он поступил правильно. У них нет будущего, ведь, стоит Чонгуку выйти за эти стены, он выяснит, кто такой Юнги, и он боится не казни от руки наркобарона, а того, что увидит, как погасли огни в глазах, которые вспыхивают, когда он смотрит на него. Даже сегодня, когда Юнги лгал ему о своих чувствах, они были на месте. Его нелюбовь их не погасила, но предательство уничтожит. Чонгук начнет новую жизнь, а Юнги расплатится за свою любовь и останется на руинах старой, которой было всего пять месяцев и которую он не заменит на годы другой. Он замечает, что камеру за ним не заперли, и, отвернувшись к стене, впервые с момента заключения дает волю слезам. Они — все, что у него осталось. Вместе с первыми лучами солнца, с трудом пробирающимися в узкие окна на потолке блока, тишину тюрьмы взрывают оглушительные звуки сирен. Гул голосов и команды через громкоговорители сливаются в хаотичную симфонию паники, а по коридорам проносятся тяжелые шаги охранников, вооруженных дубинками и винтовками. Заключенные липнут к решеткам, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи, и только Юнги так и лежит калачиком на койке, прощается со своей первой и последней любовью. Голос, доносящийся из динамиков, монотонно повторяет: «Аварийная ситуация! Перекрыты зоны B, C и E!», а Юнги, поняв, что для него уже все закончилось, поднимается на ноги и решает в последний раз навестить свой храм. Он подзывает к камере хорошо знакомого ему охранника из группы Доусона и, сказав ему, что до выхода хочет забрать кое-что важное для их дела из душевой, следует за ним. Душевая кажется островком спокойствия в эпицентре царящего сейчас в тюрьме хаоса. Звук капающей из неисправного крана воды эхом разносится по пустому помещению. Юнги проходит в нужную ему кабинку и, прислонившись к влажной стене, прислушивается к приглушенному звуку сирен и крикам снаружи. — Надеюсь, у тебя получилось, — кусает соленые губы парень и ногтями до крови ковыряет выведенное им самим «fallen». Он не пал, когда лег в постель к врагу. Не пал, взрастив в себе чувства к нему. Но он пал сегодня, поставив его выше долга, не сдав его побег и тем самым предав родину. Только в этот раз нет горечи или сожалений. Ему нравится быть павшим, если это та цена, которую нужно было заплатить за любовь. Он скользит по стене на пол и, положив подбородок на колени, судорожно выдыхает. Капли воды, стекающие на пол, доносящийся издалека звук сирен и абсолютная тишина внутри него самого — это все, что осталось у Юнги. — Агент Мин, пройдите за нами. Парень вздрагивает и, подняв глаза, видит двух охранников, работающих на Доусона. Он нехотя поднимается, но покорно следует за мужчинами. Они минуют главный блок, проходят мимо толпящихся в коридоре заключенных, которых по одному будут забирать на допрос, и Юнги замечает брызги крови на стене. Он идет по следам любимого и глубже вдыхает воздух, надеясь поймать запах его геля после бритья. У самой двери он ловит растерянный взгляд Бланко и сам не знает, почему слабо ему улыбается. Тот в ответ кивает. Будто бы понимает. Будто бы он все знает. Странно, что может знать третий о костре, спалившем душу Юнги, если он так усиленно прятал это пламя. — Вот ему от собак достанется больше всех, он ведь имел прямой доступ к Эль Диабло, допросят с особым пристрастием, — качает головой Хорхе — латиноамериканец, с которым подружился Бланко. — Неужели он бросил его? — хмурится афроамериканец, стоящий рядом с ними. — Вот так вот оставил свою принцессу, ради которой половину тюрьмы вырезал. — Нет, это нереально, он бы его не бросил, — у Бланко в голове не укладывается сам побег, но в сказанном он не сомневается. Тут явно есть причина, и он ее выяснит. Эль Диабло дышал этим парнем, и вряд ли бы он сам лишил себя кислорода. — Ты откуда знаешь? — фыркает Хорхе. — Я видел, как он смотрел на него. Тех, на кого так смотрят, не бросают, — усмехается Бланко. — И как же? — Сердцем. Двадцать лет достаточно, чтобы написать книгу. Бланко ее напишет. Это его откровение о двоих, взбудораживших все его естество и давших ему новую надежду, ведь если чудовище способно так нежно любить, то во мраке души Бланко можно найти лучик света. Его годы здесь будут искуплением за грехи, а его книга — доказательством любви, которая одинаково ярко горит как в Боге, так и в Дьяволе.

***

Свет в комнате резкий, почти невыносимый, и от него спазмы в голове Юнги чувствуются острее. Он сидит за металлическим столом в серой тюремной униформе, которая теперь висит на нем как напоминание о его провале. Двое мужчин в костюмах, с бейджами ФБР на ремешках, стоят у двери, Доусон, развалившись, сидит на стуле напротив. Они все смотрят на него без эмоций, как хирурги перед операцией, где пациент уже мертв. — Агент Мин, — говорит Доусон. — Давайте начнем с того, что вы не просто провалили свою миссию. Вы позволили Эль Диабло сбежать. Он покинул страну, и, надеюсь, вы понимаете, что он уже знает, кто вы на самом деле. — Я сделал все, что мог, — бесцветно отвечает Юнги. — Вы сами знаете, насколько это была сложная операция. Я вошел в его круг доверия, я дал вам все его контакты, раскрыл маршрут перевозок Хоакина и даже нашел крыс здесь. — Все это не важно, ваши усилия теперь пустые, потому что вы не выдали нам его побег, и он ушел, — перебивает его Доусон. — Теперь у нас нет ни Эль Диабло, ни Хоакина. У нас есть только вы, агент, который теперь уже головная боль для Бюро. — Я не знал про побег. — Конечно, не знал, — ядовито усмехается Доусон, но Юнги даже не пытается его убедить. — Что теперь? — спрашивает парень, откинувшись на стуле. — Вы отстраните меня? Отправите в отставку? Или будете использовать как приманку, пока Эль Диабло охотится за мной? — Первым делом мы обеспечим вашу безопасность, — нехотя говорит Доусон. — Он не оставит вас в покое, а мы уже знаем, как он расправляется с предателями. Он был еще в тюрьме, когда тот, кто его нам сдал, был порублен мачете на собственной яхте. Учитывая, что он уже на свободе, можно представить, какие пытки и казнь он придумает для вас. У нас два варианта развития событий с вами, и первый — это программа защиты свидетелей, под которую вы можете попасть. — Какой второй? — Второй — это дисциплинарное разбирательство. Ваш провал подставил всю операцию. Мы должны решить, стоит ли доверять вам дальнейшие задания. Возможно, это временное отстранение, возможно, полная дискредитация и даже уголовная ответственность, — спокойно говорит Доусон, будто бы не чужую судьбу решает. — Вы серьезно? — усмехается Юнги. — Я рисковал жизнью. Жил среди убийц. Ради этой операции я оставил все, и, более того, теперь я стал мишенью самого большого наркокартеля Латинской Америки. И ты хочешь просто вычеркнуть меня? — Ты знал, что произойдет, если провалишься, — цедит сквозь зубы Доусон. — Мы защищаем тебя не из-за сочувствия, а потому что Эль Диабло будет охотиться за твоей головой. Ты стал для него личной угрозой. И раз пока мы не найдем его, ты наша ответственность, то предлагаю тебе выбрать первый вариант и начать новую жизнь. Станешь невидимым — дольше проживешь. — Мы можем поговорить наедине? — подается вперед Юнги, и Доусон через пару секунд раздумий просит агентов подождать за дверью. Как только мужчины выходят, он поднимается на ноги, отключает камеру и возвращается к столу. — Ты предлагаешь мне забыть обо всем, — начинает Юнги. — О стольких годах обучения, о карьере, об усилиях. Предлагаешь стать каким-то Джоном в глуши и каждый день дрожать в страхе, что почтальон — не человек Эль Диабло. Что ж, блестящая перспектива, — устало говорит парень. — Но лучше это, чем годы разбирательств и снова тюрьма, в которую ты обязательно меня запихнешь, чтобы сбросить на меня провал твоей операции. Я согласен. — Ты умный мальчик, но недостаточно умен, раз так думаешь, — качает головой Доусон. — Это была блестящая операция, ведь ты раскрыл имя главной крысы и сделал меня звездой Бюро. Я хочу отплатить тебе тем же, но есть нюансы, которые нужно учитывать. Уверен, ты сам понимаешь это. — Понимаю что? — хмурится Юнги. — Ты выбрал меня не потому, что высоко ценил мои достижения, а потому, что посчитал меня идиотом, который так сильно тебя идеализировал, что не заметил бы твои проебы. Я знаю, кто в верхах работает на Диабло, и знаю, что эта операция была нужна тебе больше, чем твоим боссам. Ты поставил под риск меня, чтобы занять кресло того, кого сам благодаря моей информации скинешь. Я не против, я сделал свою работу, я раскрыл предателя среди нас, но ты мне должен, — решительно продолжает парень. — Так вот, если ты не решишь вопрос с разбирательством, не обеспечишь мое попадание под программу защиты свидетелей, ты останешься без карьеры. Потому что ты прав, я не идиот, и я знаю, что ты скрыл детали операции, которая изначально юридически сомнительная. Также я знаю обо всех случаях нарушения протокола, о смертях, которые можно было избежать, но ты ради продолжения операции закрывал на это глаза. А самое главное — я теперь точно знаю, что основной твоей целью был не Эль Диабло, а Миллер и личная выгода. Если я расскажу, как именно была добыта вся эта информация, которую, небось, ты спихнул на анонимный источник, чтобы инициировать расследование против Миллера, это докажет, что ты использовал методы, несовместимые с правилами ФБР и законом, и за эти решетки отправишься ты. Кто знает, может, ты сам в сговоре с Эль Диабло, и он нарочно сдал тебе Миллера в обмен на обещание большей протекции его каналов и даже помощи в побеге. — Ты прав, я тебя недооценил, — умело скрывает свою злость Доусон, но Юнги замечает, как играют желваки на его скулах. — Но и ты обо мне плохого мнения. Я горжусь тобой и тем, что ты сделал, и убежден, что ты заслуживаешь все лавры. Я этим займусь сразу же, как только вопрос с Миллером будет окончательно решен. Обещаю. — Уж лучше сдержи обещание, потому что мои знания не ограничиваются тем, что здесь, — стучит себя по лбу Юнги. — Если со мной что-то случится, ФБР получит весь отчет по операции, и не от меня. — Тебе не о чем переживать, — убеждается в своих подозрениях Доусон, но вида не подает. — Я обеспечу тебе защиту, через которую даже Эль Диабло не прорваться, а ты пока оставайся невидимым.

***

Восемь месяцев спустя Орегон, Портленд Юнги ступает через порог своей маленькой квартирки в одном из самых озелененных городов США и бросает ключи на тумбу. За пределами его квартиры кипит жизнь большого города, но здесь, внутри, всегда тихо. Если бы Юнги мог выбирать, он бы выбрал домик где-то в Арканзасе, подальше от мирской суеты, где его мысли не перебивала бы вся эта суматоха, но выбора у него не было. Доусон сдержал слово, обеспечил ему легенду и дал ключи в новую жизнь в Портленде. Иронично, что новая она только на словах, а Юнги только и делает, что раз за разом переживает прошлую. Ни одной личной вещи, фотографии или детали, которая могла бы напомнить, что это место — его дом. Потому что это не его дом. Это клетка, искусно созданная иллюзия, которую ему внушили вместе с новой легендой. Наверное, своего дома у него не будет никогда, а тот, кто казался им, теперь жаждет только его крови. Последние месяцы Юнги — Дэн Ким, бухгалтер, который усердно выполняет свою работу, а по вечерам, заглушив мысли виски, засыпает на двуспальной кровати, усеянной для него гвоздями. Он спал с Чонгуком на узкой жесткой койке, но променял бы на нее все перины. Иронично, что он даже свою свободу променял бы на клетку с ним. Какая польза от того, что он ходит по улицам, если и открытое окно в его конуру кислорода не пропускает. Юнги тяжело опускается на диван и вытягивает ноги на потертый ковер. Хорошо бы зайти под душ, и это первое, что он обычно делает, придя домой, но сегодня на сердце совсем тяжело, и хочется еще немного покормить его грезами о том, кто ушел. Чонгук не просто любовь и смертельная опасность в одном флаконе. Он сейчас его якорь — единственный, кто держит его в этом мире. Иногда, когда тоска по утраченному доходит до апогея, Юнги позволяет себе мечтать, что он его найдет. Даже если это будет последняя встреча, ведь Чонгук придет за его головой. Рука машинально тянется к стакану виски, оставленному на столе еще вчера, но он передумывает. Напиваться стало привычкой, но это не помогает. Алкоголь не заглушает ни чувство вины, ни эту любовь, сжирающую его живьем. Он потерял не только Чонгука, но и себя. Тот Юнги стерт и уничтожен не только на бумагах. Теперь есть Дэн Ким — бесцветный, незаметный, лишенный даже надежды бухгалтер, обреченный на вечное одиночество. Из новостей Юнги знает, что Доусон получил должность Миллера, а последнего ждут долгие годы в тюрьме. Доусон выходил на связь всего раз, обещал, что скоро все решит и Юнги сможет вернуться в Вашингтон и начать нормальную жизнь. Юнги ему верит, ведь, насколько бы «грязным» ни был Доусон, он одержим своей карьерой и не сделает ничего, что может его скомпрометировать. Пока записи Юнги у надежного человека — мужчина его убирать побоится. За окном начинает моросить дождь, и Юнги нехотя поднимается на ноги. Надо искупаться, наспех что-нибудь поесть и лечь спать, чтобы остановить этот поток мыслей, вскрывающих старые раны. Он проходит в спальню, раздевается догола и, забрав из комода чистое полотенце, идет в ванную. Зайдя под душ, Юнги не торопится включать воду, протягивает пальцы к кафелю, на котором ножом выцарапал «fallen», и, чуть не поскользнувшись, отшатывается назад. Его надпись перечеркнута, а под ней чем-то острым выведено «Risen». Падший стал вознесенным. Юнги чувствует, как шевелятся волосы на затылке, а холодный пот пробегает вниз вдоль позвоночника. Паника накрывает парня с головой, и первые секунды он не может совладать с конечностями, которые словно приросли к полу. Сомнений быть не может — Чонгук здесь. Он его нашел. Надо бежать, надо добраться до оружия, надо хоть как-то попробовать себя защитить, но Юнги так и стоит, слушая громкие удары своего сердца, и не может убрать взгляда с надписи. Наконец-то первая волна паники отступает, парень хватает с полки полотенце и, обмотав его вокруг себя, бросается к унитазу, за бачком которого прячет оружие. Он не успевает потянуться к бачку, как слышит шум за спиной и, медленно обернувшись, смотрит на стоящего в проходе Чонгука. И вся тревога, страх, неопределенность лопаются в нем мыльным пузырем. Непривычно видеть его не в тюремной форме, хотя она совсем не скрывала так и прущую из этого мужчины сексуальную энергетику. Он в черных брюках, идеально подчеркивающих его бедра, на которых так любил сидеть Юнги. Серая рубашка красиво облегает мощные плечи, а отросшие волосы тщательно зачесаны назад. Как же сильно Юнги скучал и как же жалок, что хочет сказать ему три слова на пороге смерти. — Юнги, — Чонгук делает шаг к нему, а парень, уйдя вправо, прислоняется спиной к раковине. Ни Джулио. Ни Эд. Именно Юнги, и собственное имя из его уст не ошпаривает парня страхом, а напротив, накладывает первую заплатку на изодранное сердце. — Ты пришел убить меня? — отлепляет язык от неба Юнги, не переставая смотреть в глаза, которые когда-то избегал. — Убить тебя? — он подходит ближе, закрывает собой как выход, так и желание его искать. — Зачем мне убивать того, кого я люблю? — Но ты теперь все знаешь, — впивается пальцами в ободок раковины позади Юнги. — Я всегда знал, — легкая усмешка ложится на губы мужчины. — И не убил меня? — не понимает Юнги, который не просто наслышан, но и лично был свидетелем того, как расправляется с предателями Чонгук. — Я хотел, даже приказ отдал, но передумал. — Почему? — бегает глазами по его лицу парень. — Я увидел тебя, Юнги, и я словно увидел бога, — поднимает руку, нежно касается его скул. — Но я тебя предал, — подставляется под ласку Юнги, трется щекой о его ладонь. — Я так и не сказал, что люблю тебя. — Ты не сказал, ты мне это показал, — шепчет ему в губы Чонгук. — Я дал тебе всю информацию про побег, но ты ее не слил. Так зачем мне три слова? Я знал, что ты агент, с самого начала, и вышел, чтобы вытащить тебя. Твоя голова сейчас так же дорого стоит, как и моя. — Меня не трогают, только от тебя охраняют, — не понимая, смотрит на него Юнги. — Ты слил Миллера и посадил в кресло своего куратора, — усмехается Чонгук. — Теперь твоему куратору нужно убрать тебя как агента, угрожающего его карьере и деньгам. Что, к слову, для него как выйти за кофе. Охота за тобой не прекращалась, но я охотником никогда не был. — Доусон не охотится на меня, он знает, что у меня есть компромат, и, даже если я погибну, он попадет в СМИ, — убеждает и себя, и его Юнги. — Доусон не желал тебе смерти еще пару месяцев назад, потому что он знал, что в случае, если компромат окажется недостаточно убедительным для суда, или у Миллера будет туз в рукаве, ему нужен будет козел отпущения, чтобы отвести подозрения от себя, — говорит Чонгук. — Мой мальчик, ровно неделя, как у тебя нет рычага давления на него. Он отправил тебя в Портленд, кормя надеждой на скорое возвращение, а сам тем временем укреплялся в новом кресле и решил вопрос с журналистом, которому ты передал досье. Он получил все, что хотел, а ты теперь для него угроза, которую нужно устранить. — Почему так долго? — уже плевать на Бюро, на все эти махинации и охоту на него, главное, он рядом, он здесь, и он, кажется, его не ненавидит. — Почему тебя не было почти год? — Я был всегда, но я не мог рисковать тобой и не подходил близко, пока не ликвидировал угрозу, прячущуюся за толстыми стенами и охраной. Как закончил, так и прибыл. — Так Доусона больше нет? — в шоке смотрит на него парень и, прочитав ответ в глазах, с облегчением выдыхает. — Я так сильно скучал, Чонгук, я будто бы умирал, — утыкается лицом в его грудь, прячется в объятиях, которые были его спасением, и млеет от того, как нежно мужчина гладит его по спине. — Больше тебе ничто не будет угрожать, — обещает Чонгук и, обхватив ладонями его лицо, тонет в его глазах. — Завтра ты уже будешь в моей стране, я покажу тебе твой новый дом, а ей — твою красоту. — У тебя большая душевая? — улыбается ему в губы счастливый Юнги. Кажется, у него на спине выросли крылья. — Побольше твоей, — кивает вправо мужчина. — Опять будешь лицом к стене стоять? — Только глаза в глаза, — обвивает руками его шею парень и в доказательство своих слов впивается взглядом в его глаза. Тот самый неугасаемый огонь на месте, и прямо сейчас он греет нутро Юнги. — Я не смотрел в твои глаза не потому, что не любил тебя, а потому, что лгал тебе. — Времени нет, и я еле сдерживаюсь, чтобы не вжать тебя в этот кафель, не дразни меня, — давит большим пальцем на его влажные губы Чонгук. — Будешь что-то забирать отсюда? Юнги отрицательно качает головой. — Хорошо, тогда прости меня за то, что я сделаю, но я не дам собакам твоего экс-куратора карт-бланш на уничтожение твоего имени, — тянет его на себя Чонгук. — Ты покинешь это здание как жертва, а не соучастник. Для своего Бюро ты так и останешься героем, жертвой амбиций Доусона. — Это как… Юнги не успевает договорить, как чувствует легкий укол в шею, и лицо Чонгука перед глазами смазывается. Парень обмякает в его руках, а Чонгук, подняв его на руки, переносит в спальню и кладет на кровать. Он достает из шкафа одежду, одевает парня, а потом, нагнувшись, нежно целует его в лоб. — Ты проснешься уже в моем самолете, мое сердце, это я падший, а ты навсегда останешься ангелом, — он снова поднимает его на руки и выходит в приоткрытую для него его телохранителями дверь.