to be a man

      В детском саду Феликс был одним из самых прилежных и спокойных детей только по той причине, что все остальные казались ему конченными. Он отдавал предпочтение своим любимым игрушкам, лепке из глины и играм на улице, пока остальные закатывали истерики, ломали младшим куклы и устраивали целые забастовки, будучи слишком избалованными в силу возраста. А Феликс молча приходил в детсад и без истерик покидал его, плача, только когда йод щипал разбитые и стёртые в кровь коленки.              В школе ничего не поменялось: настоящих друзей он так и не обрёл, только соседа по парте, с которым они общались в рамках школьного времяпрепровождения. Гулял он в одиночестве, хватая с собой плеер и наушники, дома сидел сутками и рисовал что-то — что и вылилось в выбор будущей профессии; круг общения ограничивался новорожденным племянником. Омег он, хотелось бы сказать, избегал как огня, а на деле просто не замечал. Не видел смысла в трате времени на пустые ухаживания – всё равно с его образом жизни любые отношения развалились бы. Ну есть и есть, что уж, как такового интереса эти «плавные изгибы», как отзывались одногруппники, у него не вызывали.              К двадцати девяти годам у Ли Феликса есть огромный частный дом, солидная должность в архитектурном бюро и целое состояние с восьмью нулями на счету. Семья им гордится, фотографии с выпускного из университета стоят у матери на полках вместе с кучей грамот и первыми чертежами. Феликс своим делом горит, с носом утопает в работе, и единственное, что изменилось в его жизни, – круг общения. Новое место принесло с собой хороших знакомых и замечательного начальника, они приняли новичка, совсем ещё зелёного и юного архитектора, в свои объятия, из пухлощекого очкарика с акне слепив стройного и статного мужчину с острыми чертами лица, идеальной бронзовой кожей и крепкими мыщцами. Альфа никогда не понимал смысла хождения в тренажерный зал, пока не попробовал сам, получив на день рождения годовой абонемент. Теперь он старается хотя бы раз в неделю ходить туда и разгружать голову, потому что, как оказалось, когда вязнешь среди бумаг – штанга может стать твоим лучшим другом.              К двадцати девяти годам у Ли Феликса ещё не было секса. Слишком сильно поглощённый учебой, он не желал вступать в связь с однокурсницами, милыми омегами с дизайнерского, а в школе верил, что первый раз должен быть по любви и в романтической обстановке, а не потому, что нужно. Так к выпуску он и остался даже не целованным. На работе помимо альф, архитекторов, инженеров, сисадминов и так далее, нашлось несколько симпатичных девиц, являющихся секретаршами, айтишницами и ландшафтными дизайнерами. Так, в двадцать пять лет он впервые поцеловался – до секса не дошло. Феликс думал, что возбуждение нахлынет само собой, снесёт ему голову, как только он почувствует тяжесть женского тела и бархат кожи, да ничего не произошло. Он просто уложил пьяную девушку в постель, извинился и покинул её квартиру, сгорая со стыда. Утром, когда они встретились на работе, Феликс думал, что готов умереть на месте.              Так он понял, что его привлекают парни. Накачанные, мускулистые, крепкие — и дальше по списку. Пахнущие так сладко и сильно, что зубы сводит, в руках чувствующиеся как недостающий кусочек пазла и выглядящие так растерянно, когда с них стягивают бельё. Новый инструктор, миловидный парень со стрижкой под ёжик, терпеливо объяснял технику, которую ему следует попробовать при больной от сидящего образа жизни спине, и, слушая его, Феликс думал только о том, как сожмет его мягкие пышные губы, блестящие от малинового блеска, и как клыками вонзится в мышцы рук. Дело было даже не в том, что это был Хван Хёнджин, а в том, что он был высоким накачанным омегой с чертовски привлекательными чертами лица. В тот вечер Феликс возбудился так сильно впервые в своей жизни, что не выпускал напряжённого члена из рук.              Но он всё ещё остаётся девственником. Никогда не пробовавшим на вкус гладкую кожу, не слышавшим под собой хриплых стонов и не знающим, какого это, когда тебя крепко сжимают внутри во время оргазма. Омегу, подходящего под типаж Феликса, очень сложно найти. Большинство приходит в зал, только чтобы согнать набранный вес или заниматься исключительно йогой, желая поддержать свою форму; и найти того, кто подходил бы процентов хотя бы на пятьдесят, – задачка не из простых.              — Ты несёшь какой-то бред, – Феликс раздражённо швыряет запечатанные палочки на стол, усаживаясь напротив. На обеденный перерыв он уходит в небольшой кафетерий, где подрабатывает временами Джисон, его племянник. Феликс – третий, поздний ребенок, поэтому, когда его сестра обзавелась собственной семьёй, ему было около пяти, а родила она почти через шесть лет. В свои девятнадцать Джисон оканчивает второй курс программирования и собирается добиться того омегу за прилавком, который стреляет уставшими глазами в их сторону, тут же отводя взгляд, когда Джисон оборачивается. – Мне не нужно это.              — Я что, на убийство тебя уговариваю? – Хан, расстроившись отсутствию второй палочки, ломает единственную на две части и принимается смешивать лапшу с соусом. – Это просто клуб, я уже всё для тебя забронировал.              — Ты предлагаешь мне, взрослому мужчине, пойти к ночной бабочке с просьбой лишить девственности?              — Ты «ночную бабочку» ещё не видел!              Феликс хмурится, смотря в свою порцию, и со вздохом распечатывает ещё холодный сок, готовится запивать острый рамён. Своих невинности и отсутствия отношений он не стыдится, говорит об этом открыто, если спрашивают, и не особо торопится с ней и одиночеством прощаться. Жить не мешает, на работу никак не влияет, лишь иногда становится грустно от того, что у него нет кого-то, кого можно обнять, рыдая над какой-то сопливой мелодрамой, а ночью прижать к себе, и, возможно, вцепиться в мягкие податливые бёдра, и схватить за талию, насаживая на свой ствол. Каждый раз, когда он воображает подобное, перед глазами всплывает образ сильного юного тела, фигуристого и мускулистого, наделённого широкими плечами и упругой задницей, не помещающейся в ладонях. Большими пухлыми губами, длинными волнистыми локонами и бледной-бледной кожей, на которой будут видны все синяки и укусы.              Сжимая в пальцах палочки и думая о своём юбилее, празднование которого сместилось на выходные, Феликс прикрывает раздражённые искусственным светом глаза и облизывает пересохшие губы.              — Я согласен. Давай адрес своего клуба.              

***

             Феликс думал, что под клубом Джисон действительно подразумевал клуб. Большое помещение с выпивкой и закусками, хорошей музыкой и толпой людей, где его должен был встретить Крис – омега, с которым Хан договаривался о встрече, работник заведения. Но нарисованные воображением мужчины картинки разбиваются вдребезги, когда он входит в стриптиз-бар «Tunnel Vision».              Он оказывается застигнут врасплох уже начавшимся выступлением: несколько девушек, одетых в кружевное белье, крутятся на шесте. В креслах напротив сидит несметное количество альф, то курящих кальян, то выпивающих. Не пожелав привлекать к себе внимание, Феликс лишь стягивает кепку и двигается к стойке, желая смочить горло каким-нибудь коктейлем.              Бармен изумлённо приподнимает брови, когда замечает его, кажущегося на лицо таким юным, а потом расслабленно улыбается, когда видит паспорт и слышит голос, не принадлежащий подростку. Без каких-либо вопросов он мешает напиток, добавляет горсть льда и поздравляет с праздником, приметив в дате рождения число – сегодня, пятнадцатого сентября, Ли Феликсу исполняется ровно тридцать.              — Так быстро? – альфа обращает на себя внимание бармена и поворачивается, параллельно снимая с себя бомбер, чтобы разглядеть сменившуюся обстановку на сцене. – Разве выступление не только что началось?              — Один из высокопоставленных клиентов заказал особенный номер в определённое время, поэтому пришлось закончить раньше, – отвечает мужчина, протирая бокалы под переключённую музыку. «Высокопоставленный клиент? Хан Джисон, засранец» – ухмыляется Ли, делая глоток.              Помещение наполняет белесый дым. Обволакивает подвыпивших посетителей, двух танцовщиц, сидящих на коленях у некоторых гостей, и будто бы заставляет интерес разгореться. Танцы на пилоне Феликса не привлекают, но есть во всём этом что-то такое, что заставляет низ его живота сладко потянуть. Он делает глоток, язык приятно обжигает холодная алкогольная смесь, а мышцы расслабляются по мере того, как осушается морозящий пальцы бокал.              На сцену выходит человек. Лишённая слов мелодия наконец сменяется приятным мелодичным голосом, исходящим из динамиков, мешается с лёгким четким репом и мурлыкающей интонацией, завораживающей слух. Мужчина, державший у лица маску всё это время, сбрасывает её, начиная танцевать. Он не касается шеста, не подходит к краю – стоит в середине уверенно, окружённый туманом и прочими танцорами.              Феликс прикрывает глаза, с интригой наблюдает за разворачивающимся выступлением. Рассматривает сильные жилистые руки (с аккуратными тонкими пальцами), на одной из которых ногти минималистично покрашены черным лаком, и завидные пропорции: цепляющие взгляд широкие плечи и бёдра, плавный изгиб талии и мягкие очертания мускулов, облепленных одеждой. Он танцует в такт с музыкой, пока полупрозрачный дым обволакивает его, и каждое движение пробивает на восхищённый вздох. Незнакомец определённо контролирует каждое своё действие, своё громоздкое, по сравнению с другими омегами, тело.              Омега… определённо он. Никто не позвал бы сюда альфу.              Омега, из-за которого Феликс чувствует, как жар течёт по его жилам раскалённой магмой. Он поднимает футболку, зажимает в зубах край и продолжает танец, держа у полных блестящих губ ладонь. Яркий свет играет на торсе, подчёркивает проработанные кубики пресса, завладевает вниманием. Одежда опускается обратно, скрывает белоснежную кожу, а взглядом он ищет кого-то в толпе гостей – Феликса. У того кровь подступает к голове, звенит в ушах, когда он видит холодный взгляд стеклянных под эффектом линз глаз и хитрую ухмылку, украсившую молодое лицо.              Через несколько секунд выключается свет. Возвращается алое свечение. На шестах уже виснут другие. Феликс крутит в пальцах своё серебряное кольцо, изнутри гравированное пожеланиями здоровья и благополучия, и ждёт. Потому что Крис должен вернуться, должен отыскать его, превратить маленький огонёк внутри альфы, который сам и зажёг, в огромное пламя.              Феликс невольно сжимает в ладони стакан, грозясь сломать его сильными пальцами и превратить в стеклянную пыль, когда видит, как парень двигается к нему. Качает округлыми бёдрами, обтянутыми расходящимися от середины брюками, умело маневрирует между приглашенными гостями и пальцем гладит одного по челюсти, когда тот хватает его за широкую талию. Одежда отличается немного от сценической: как минимум – на нём другой топ. Всё такой же чёрный и обтягивающий, но он значительно короче и обвивает живот двумя сверкающими декорированными лентами, играющими с тенями на подтянутом торсе.              — Привет, – голос омеги звучит мягко. Тягуче, извилисто, задорно – Феликс не видит, но уверен, что тот улыбается. Будто лис, отличающийся от всех остальных в этом здании обсидиановой шерсткой. Он подходит к барной стойке, шепчет что-то бармену, и тот удаляется, оставив их двоих и упустив из виду то, как парень легко запрыгивает на стол. – Один тут скучаешь?              — Почему сразу скучаю? – альфа не контролирует свой низкий тембр (заставляя Криса охнуть), когда видит, как мягкие бёдра визуально расширяются. Феликс прекрасно осведомлен о том, что тренированные мышцы в ненапряжённом состоянии – мягкие, упругие и приятные на ощупь, и если бы он разбирался в этом гораздо больше, то сказал бы, что омега напротив совмещает в себе природную мягкость и спортивную твёрдость. По крайней мере, об этом говорят проглядывающие кубики пресса, завидные предплечья и невероятно широкая, сильная спина, контрастирующая с плавными изгибами груди и бёдер.              — Такой красивый альфа – и один всё это время, – парень растягивает полные губы в усмешке. Мягкие, покрытые малиновым тинтом и блеском с эффектом стекла, за какие тысячи омег отдали бы все свои деньги, лишь бы иметь такие же – аккуратные и плюшевые, идеально гладкие. Он берёт из вазы кусочек льда, охлаждающий длинные узловатые пальцы, и помещает в рот, закидывая ногу на ногу. Тогда Феликс замечает вырез по бокам на брюках, демонстрирующий гладкую молочную кожу, и сам неловко сводит бёдра. – Позволишь составить тебе компанию?              И он проводит мокрой подушечкой по острой линии челюсти, поднимает мужчину за подбородок, чтобы встретиться взглядом с блестящими удивительной покорностью глазами. Феликс хочет податься вперёд, припасть к мягкости чуждого тела, да присутствие толпы людей и танцующая на шесте девушка стесняют так же, как и незнание имени очаровательного незнакомца. Впервые Ли видит того, кто способен свести его с ума так быстро, кто подходит под его единый для омег стандарт: подтянутый, высокий, с округлыми чертами. Выглядящий как то, что можно измять в ладонях, во что можно уткнуться лицом, чтобы насладиться прикосновением, не наткнувшись на резкую худобу, как оно бывает. Спортивный и фигуристый – идеальный омега для Ли Феликса.              — Не возражаю, – хмыкает он. Крис с польщенным видом выгибается на стойке, практически ложится на стол и устраивает подбородок на сложенных локтях. Феликса манит глубокое декольте и вид того, как блестит искусственная ткань брюк. Рука так и тянется смять подставленные бедра. – Как тебя зовут?              — Крис, – подтверждает догадку омега. Мурлычет, говоря это, и ноготком дразнит расслабленные пальцы Ли играючи. Как донельзя довольная кошка, готовящаяся на него запрыгнуть. Будь его воля, он бы прямо сейчас переполз на колени Феликса, тот в этом уверен. – У тебя день рождения сегодня.              — Мгм, – он допивает забытый на время выступления коктейль, оставляя только несколько кусочков льда звенеть в стакане. – Тридцать лет.              — Ого, – от вида того, как очаровательно растягиваются у Криса губы, когда он улыбается, и как появляются на щеках ямочки, у Феликса что-то трепещет в груди. – Да ты уже взрослый парень. Что ищешь здесь, аджосси?              — Брось, – он смеётся, тихо и тепло, позволяя Крису провести холодными пальцами по своей острой челюсти ещё раз. – Какой я тебе «аджосси»? Просто Феликс.              — О. Хорошо.              Причину своего появления здесь почему-то оказывается говорить очень стыдно. Перед ним сидит омега, предел мечтаний, вылепленный из белоснежного мрамора и воссозданный по древнегреческим канонам, и рассказывать о том (точнее, молить, потому что Феликсу кажется, что Крис с таким ничтожеством спать не согласится), что он пришел к нему лишиться девственности – смешно. Невероятно неловко уйти с ним из клуба, покрывая шею поцелуями, а потом признаться в том, что это всё, что он умеет.              Крис человеком оказывается понимающим, ничего не выпытывает. Феликс сидит за стойкой ещё несколько часов, потому что смена у омеги, оказывается, не подошла к концу; и только ближе к середине ночи они оказываются в просторной съемной квартире. Именно тогда Феликс и признается, что он – абсолютный ноль, а Крис умилительно хихикает, усаживает гостя на постель и начинает раздеваться с красноречивой фразой: «Тогда я тебя сейчас всему научу».              — Ты можешь потрогать.              Тонкие узловатые пальцы Кристофера дразняще проникают под собственную футболку, образ для последнего перед концом смены танца, оголяя маленькую полоску красноватой в свете ламп кожи. Феликс вздыхает и облизывает пересохшие губы, когда видит, как омега сперва обнажает свой подтянутый торс: белоснежную кожу, маленькую родинку на одном из кубиков пресса и едва заметное при таком освещении скопление блеклых точек – веснушек, покрывающих тазовую косточку. Крис медленным движением поднимает ткань наверх, задерживается, когда доходит до груди, и изгибается, делая плавное и грациозное движение бёдрами.              — Хочешь снять? – Феликс не видит, потому что нижняя часть лица скрыта согнутым локтем, но уверен, что тот ухмыляется. Представляет, как усмешка выглядит на малиновых плюшевых губах, и наблюдает, как прикрываются в смешке карие глаза. Как они сверкают то алым, то медово-красным, то раскалённым золотистым от переменчивого сияния лампы.              И Феликс тянет руки. Одну – на талию, вторую – под футболку. Едва ли не разрывает тонкую ткань, потому что пальцы не слушаются и становятся почему-то полны силы, когда он стягивает топ через голову. Крис садится, седлает его сильные бёдра и позволяет разглядеть себя. Каждый миллиметр нежной кожи, каждый ярко выраженный мускул, каждый лепесток татуировки на теле: в левом соске – блестящая штанга, под правой грудью – надпись «CONNECTED».              — Нравится?              — Очень.              Мужчина очерчивает широкую грудную клетку. Подушечками пальцев касается ареолы, давит на мягкую молочную железу и обхватывает нетронутый сосок. Крис вытягивает губы, вздыхая, и Феликс прокручивает розовую горошину – услужливое сильное тело подрагивает, когда он в попытках изучить его задевает особенно чувствительные зоны. Омега обхватывает его блуждающую руку за тонкое запястье и ведёт, позволяет дотронуться до пирсинга и перекрутить его. До этого момента он никогда не был настолько чувствительным там, но аромат зрелого, сильного, податливого альфы так заполняет комнату, что Крис чувствует, как его глаза слезятся от резкого холода, когда Феликс касается соска мокрым языком. Ощущение того, что в руках парня – взрослый, но ещё не искушённый чужими ласками мужчина, мягкий и ведомый, готовый следовать указаниям, уничтожает остатки здравого рассудка.              Ли щёлкает украшением, выпуская его изо рта, и разрывает тянущуюся серебряной цепью нить слюны, соединяющую увлажненные губы с розовой ареолой. Он прижимается лбом к грудной клетке, носом ведёт там, где отчётливо слышен флёр цветущего персикового дерева, и поднимает свои огромные блестящие глаза. Тёмные, затуманенные желанием и слезящиеся от боли, от невозможности прикоснуться к своему члену, что неумолимо давит омеге на внутреннюю часть бедра. Как провинившийся щенок, он сверкает карими радужками — сердце Криса даже начинает биться от этого быстрее, — а потом возвращается к ласке.              Ртом обхватывает мягкий холмик, не теряет времени и сжимает в руке татуированный участок кожи, гладит высеченную на нежной коже рубиновую надпись, будто пытается проникнуть под краску и прокрасться в обжигающую душу. Шершавым языком облизывает ареолу, ведёт вокруг и втягивает розовую горошину внутрь с громким чпоком – Крис развязно стонет, прижимая его ближе.              — Большого взрослого альфу не отучили от груди? – его смех отскакивает от стен, смешивается с тихим звучанием музыки и отпечатывается на затворах сознания Феликса оглушающим шёпотом, пока он продолжает сосать. Не из собственного внезапного желания, а больше из интереса: как омега отреагирует, если он сделает иное движение? Как, если он резко сожмет или ущипнёт? Чужое тело для него сейчас – простор для изучения. – Чувствуешь, как омеге хорошо?              Левая рука, всё время придерживающая за талию, перемещается ниже с подачи Криса. Скользит с изящного изгиба, двигается на упругие ягодицы и сжимает, как только чувствует податливую плоть, пробираясь под ткань одежды. Ощупывает предоставленные участки кожи, стискивает, впивается ногтями и спускается к ложбинке, предчувствует собственную дрожь. Крис отрывает его губы от своего тела, впивается в них своими и сминает, смачивая языком – Феликс от неожиданности стонет, особенно громко из него вырывается нуждающийся всхлип, когда омега оттягивает темные волосы у самых корней, запуская в спутанную копну ладонь.              Крис проглатывает его ничтожное хныканье, когда Феликс доходит до жаркой влаги. Смазка покрывает всю его миниатюрную ладонь, палец очерчивает сжатую дырочку, и альфа воет, приглушённый голодным поцелуем. Крис ухмыляется, оттягивая зубами его нижнюю опухшую губу, и позволяет на одну флангу проникнуть внутрь. Попробовать и узнать, каково это, когда твои пальцы так сильно, до головокружения сжимают.              Без дела находящаяся на ребре свободная рука проделывает похожий путь, спускаясь к мягким бёдрам. Прячется под тонкой тканью, сминает под собой плоть и грозится оставить выемки-полумесяцы от ногтей, особенно сильно вцепившись в податливые мышцы. Крис такой мягкий, такой всепозволяющий, что у Феликса закатываются глаза от предстоящих картин. Что ему прямо сейчас сделать? Нагнуть парня и вылизать? Может, лучше минет? Или поиметь его блестящую в свете цветной лампы грудь, сжав и сделав что-то, похожее на женское декольте?              Крис даёт ему возможность отдышаться, сползая с дрожащих от тяжести колен. Медленными движениями снимает сначала оставшуюся одежду, после – прилипшее к коже нижнее бельё, позволяя взглянуть на себя более откровенно, и у мужчины от этого течёт слюна. От желания украсить тело яркими укусами и следами от язвительных поцелуев, прожигающих кожу. Феликс забрался бы ему под кожу, остался бы там покалывающим ощущением приятного и воспоминанием о больших слезящихся глазах, пачкающих простынь солёной влагой.              — Какой же ты хорошенький, – Крис чмокает его в лоб, идёт маленькой дорожкой из поцелуев к подбородку, стягивая мокрую ткань. Скулы мгновенно покрываются румянцем от осознания такой ребяческой реакции: ему пошёл четвертый десяток, а он кончил в штаны как какой-то подросток в пубертате, впервые дорвавшийся до порно-журнала. Но Крис – не журнал, не смазливый эротический фильм с кучей наигранных стонов, он лучше: ощущается в руках, разрешает себя трогать, потешается. – Такой ещё ничему не наученный.              — Извини… – тихо хрипит Феликс, сам вздрагивая от собственного голоса. Низкого, отдающего хрипотцой, будто принадлежащего человеку, которому необходим глоток свежей воды, чтобы смочить пересохшее горло. – Не хотел так быстро.              Он звучит как жаждущий горячей солёной крови зверь, сдерживающий себя, чтобы не разорвать человека перед собой — Крис уверен, что, о да, он может. Может легко опрокинуть его на постель, зажать над простынями, переломить хребет и насладиться вкусом грязной плоти развратного омеги. Животное внутри Феликса, подавленное, на затворах сознания скулящее, скрытое им самим, разрождается оглушающим и перебивающим музыку рыком, от которого у парня мурашки табуном пробегают по коже. Феликс никогда не пробовал омегу, не знает, каково это: трахать, обладать, вдавливать, зализывать оставленные им же отметины и рычать на ухо, перекрывая своими озверелыми стонами звук шлепков кожи о кожу. Как омега думает, он наверняка прикасался к себе, воображал, ночами грезил о том, как однажды окажется в объятиях мужчины, подходящего ему по типажу, и будет либо предельно нежен, либо дьявольски развратен.              Оба варианта заставляют маленький узелок внизу живота Криса сладостно заныть. Потому что он имеет власть. Над огромным сильным альфой, над тем, кто обычно ломает в прах кости и стоит на высоких военных должностях, имея за плечами миниатюрного супруга – такие любят чувствовать себя защитником и добытчиком, тем, кто одним только взглядом способен осадить недоброжелателя. Но Феликс следует указаниям, послушно пристраивается сзади и носом ведёт по взмокшему плечу, запоминая запах феромонов и пота, и мычит, когда Крис зовёт его.              — Хороший мальчик, – и млеет, когда слышит сладострастные слова. Глаза Ли сомкнуты, губы приоткрыты и обнажают зубы, чешущиеся от навязчивого желания укусить маленькие клыки, и Крис видит, как сильно они сверкают. Как особенно блестят, когда ему позволяют пальцы вонзить в пышные бедра, вцепиться в бицепс руки и проскользнуть касанием по подтянутому торсу. – Такой послушный и услужливый.              Он может поклясться: Феликс от этих слов скулит.              Гладит свой ствол, болящий от необходимости прийти к разрядке, резкими движениями и проникает меж сведённых бёдер. Его дыхание тяжёлое и опаляющее, невозможно жаркое – Крис чувствует, как вот-вот от него расплавится. Тихий скулеж снова срывается с прикушенных губ, когда от плавных размашистых толчков несколько больших капель смазки смачивают скользящий член. Феликс сдавленно стонет, позволяет себе столь постыдный для себя, гордеца, звук, обнимая за талию и оставляя след от своей хватки в виде маленьких синяков.              Он сминает мягкие расслабленные мышцы как игрушку-антистресс. Стискивает, сжимает, сдавливает – изучает возможности человеческого тела. Никогда ещё альфа не думал, что сможет встретить омегу, настолько подходящего его страсти мять, касаться, наблюдать. Как пустой холст, Крис сидит на коленях перед ним и не возражает, когда Ли прикусывает нежную кожу его обнажённого плеча, когда оглаживает ви-образную линию и ласкает мокрую головку, продолжая двигаться. Его член, покрытый двумя толстыми венами и отличающийся обхватом от всех тех, что Крис когда-либо видел, скользит между стиснутых влажных бёдер – мужчина бьётся о блестящие от смазки ягодицы тазовой костью, пропуская воздух сквозь стиснутые зубы.              Омега берёт его за руку своей, перемещая под грудь, а второй обхватывает покрытое жидкостью основание. Его собственный член болезненно бьётся о живот, стоит прямо и твёрдо, и лёгким поглаживанием Крис добивается с феликсовой стороны первобытного рыка – ещё немного, и похоть затмит ему и без того расплывчатый взор. Ладонью Крис направляет член выше, дразняще проводит меж ягодиц, собирая влагу для лучшего проникновения, и цепляется головкой за обод.              — Ты был таким послушным, большой мальчик, – мурлыкает он, обнимая свободной рукой за крепкую шею. Феликс не хилый, но и не настолько мускулист, как он сам, и ощущается это в отчётливом прессе, сильных бёдрах и руках, и шее, в которую он хотел бы вонзить ноющие клыки – природный аромат альфы сводит с ума от необходимости принадлежать. Греться где-то под боком, подставляться под грубые толчки, принимать огромный член послушно, иногда срываясь на развратные стоны. – И заслужил подарок.              Феликс действительно хороший мальчик. Так изумлённо смотрел на него всё выступление, вёл себя подобающе, когда Крис подошёл к нему, и так стойко выдержал, держа его грудь во рту, не сорвавшись с невидимой цепи, которая протянулась от его глотки к тонкой и изящной ладони омеги. Облепила его узкие запястья, связала с этим необычным альфой, что не может теперь связать и слова. Только тихое животное рычание и благоговейное «Крис» иногда слетает с искусанных в кровь губ.              Глаза Ли блестят в свете цветной лампы, когда Крис из-под подушки достаёт пачку презервативов, и дрожащими от предвкушения пальцами надевает его. Феликс переводит взгляд ниже, чувствует, как нежные стенки обволакивают его, покрытого непривычным латексом, впуская в склизкое горячее нутро. Ощущение наполненности заставляет Криса выгнуться, прогнуться в спине так, что Феликс успевает схватить его за отросшие черные волосы, переливающиеся лиловым блеском на концах. Он тянет его на себя, возвращает в прежнюю позу и прижимает к себе, к своему мокрому от пота торсу, и начинает двигаться.              Омега сжимает его сильно. Кровь от головы отливает, сосредотачивается где-то внизу, когда Феликс чувствует это неповторимое сжатие. Он застывает, неспособный двинуться, потому что Крис пытается отдышаться от слишком резкого толчка, стиснув.              — Крис… – он звучит как довольный щенок. Жмется к левой лопатке, целует случайно оставленный неподалеку засос, обхватывает незаметную при первом взгляде талию и почти бодается. Пытается дёрнуться – тиски слишком сильны, вынуждают недовольно рыкнуть. Феликс борется с желанием завалить, подмять под себя, наполнить до краёв и довольно заскулить, чувствуя объятия горячих бёдер вокруг поясницы. Он должен быть хорошим, послушным альфой, ждать указаний и не сметь своевольничать, но как же хочется кожу белоснежную, под цветным светом розоватую, прикусить, смять, расправить собственные рёбра и поместить омегу прямо внутрь. Такого в руках маленького и изящного, красивого.              — Чувствуешь, – заговорщическая улыбка касается пухлых мокрых и блестящих от слюны губ, когда Крис вновь обхватывает чужую ладонь своей. Такую миниатюрную, но сильную, покрытую грубыми следами от мозолей и маленьким шрамом на мизинце, полученном в попытке расколоть для бабушки дрова. Феликс расправляет пальцы на его животе, влажном от предсемени и пота, и Крис втягивает его, – насколько ты глубоко?              Он чувствует небольшую выпуклость внизу.              Очертания собственного члена дурманят, ощущение того, как омега позволяет продвинуться дальше, смуглой липкой кожей слиться с чужой мраморно-блестящей, сносит крышу. Крис такой податливый, такой оглушающе-громкий, сладкий и сверкающий, что Феликсу хочется всего искусать, впиться в плоть зубами – оставить о себе след, напоминание. Потому что Крис сводит его с ума своими окололасковыми взглядами, нежными прикосновениями, мольбами и грациозными движениями, пока он насаживается на ствол.              Феликс выбивает — вытрахивает — из него такой вой, что сам срывается на быстрый темп, спонтанным звонким стоном спровоцированный. Крис падает на локти, не держится на ногах (его колени саднят, разъезжаются по простыне) и прогибается в спине, позволяя обхватить себя и навалиться: альфа берёт его грубо. Сжимает упругие ягодицы, цепляется за бёдра и вбивается, сначала покидая жаркое нутро, а после – вонзаясь снова. Крис хрипит, прячет лицо в подушку и растирает по ней весь макияж, иногда только поднимая голову, чтобы громко вымолвить: «Ещё!».              Феликс мычит от досады, кончая в презерватив. Наматывает кудрявые от влаги пряди на кулак, прижимается к алой от шлепков (когда только успел?) заднице и заполняет латекс, запечатлев в памяти только то, как капает с подбородка омеги тянущаяся тонкой линией прозрачная слюна. Каплями остаётся на кровати, смачивает пересохшие плюшевые губы, до крови прикушенные в попытке сдержать последний стон. Крис дышит тяжело и сжимает член внутри, старается привести дыхание в порядок. Сердце бешено бьётся, грозится выпрыгнуть из широкой, сильной груди, когда он достигает собственного оргазма, испортив постель прозрачной жидкостью.              — Молодец, – сдавленно хрипит он, подавшись вперёд. Ствол выскальзывает, влажный от лубриканта и природной смазки, испачкавшей ягодицы и феликсов лобок, от обилия влаги во тьме сияющий. – Ты такой хороший альфа.              — Тебе… правда понравилось?              И Крис не может поверить сам себе, когда видит, как Феликс меняется на глазах. Как тлеет похоть на дне его чёрных глаз, больших неотёсанных угольков, всё время разгорающихся во всепожирающий пожар, как расслабляются плечи и сглаживаются черты. Мужчина обнимает его так крепко, что дыхание спирает, и ложится на усеянную отметинами грудь – следы от укусов кажутся алыми бутонами на свежевыпавшем снегу. С сожалением смотрит на каждую царапину, припоминая, как оставил их, и едва ли не втирается в шею, стараясь запомнить яркий цветочный аромат. Крис пахнет персиковым деревом. Родным, тем самым, что стояло когда-то у папы в саду, когда он был ещё школьником, и из плодов которого дедуля варил семье сладкое варенье, отгоняющее от внуков простуду.              — Не все идеальны в свой первый раз…              — Кто «все»? Ты спал с кем-то ещё?              — С двумя альфами, с которыми был в отношениях.              Крис пахнет домом. Знакомым любимым шампунем с запахом роз, сексом и домашней выпечкой. А ещё лёгкими нотками алкоголя. Прикосновения его кажутся игривостью, нелепым детским жестом, будто он сейчас начнет трепать альфу за впалые щёки, что-то приговаривая. И Феликс хотел бы. Чтобы они с Крисом гуляли вечерами, встречая друг друга с работы, ходили вместе в зал, долго целовались по утрам, прежде чем расстаться на весь день. Потому что Крис ощущается как что-то ему необходимое, как резкое и неожиданное «Хочу».              — Я, на самом деле, согласился не потому, что Джисон попросил, – тихо признаётся омега, когда осознаёт, что Феликс почти заснул. – Ты, наверное, не помнишь… Но мы учились на одном факультете.              — Серьёзно? – Феликс поднимает бровь, лениво вертя головой, чтобы взглянуть тому в лицо. – Брось. Крис… Кристофер? Ты – тот пухленький и до ужаса очаровательный первокурсник?              — И тот, кого обсмеяли всей группой, когда на день всех влюблённых он подложил тебе валентинку. Я был юн, глуп и ослеплён улыбкой выпускника по фамилии Ли, совсем не думал, что твоим воздыхателям мои выходки не понравятся.              — Не вспоминай о них, – альфа тянет ладонь, лаская бархатную кожу знакомого лица. Он запомнил Кристофера Бан Чана как невероятно милого и стеснительного мальчишку, с которым он с удовольствием проводил время на обеденных перерывах. Потому что Крис тоже был из Сиднея, учился французскому и любил печенье, что Феликс пёк сначала просто так, а потом начал сугубо для него. Но после того злосчастного февраля омега отдалился, а потом и вовсе перевелся в другое учреждение, Феликс же забыл, как звучит его голос и как выглядит этот глупенький и неуклюжий парень в толстых очках. – Знаешь, ты можешь подложить мне валентинку снова.              — Правда?              — Ага. Потому что не думаю, что я смогу встретить человека лучше.              Потому что Феликс всегда неосознанно искал его. В чужих улыбках, глубоких ямочках, задорном смехе – с самой первой встречи он пытался отыскать хотя бы отдалённо похожего. И именно поэтому не мог пересилить себя, собраться и вступить хотя бы в кратковременную интрижку. Потому что все эти омеги – не Крис.              Не Чан. Не омега, чьи кудри он перебирает пальцами, с которым сливается в медленном ленивом поцелуе и которому шепчет тихое и такое нежное: «Чанни».              Омега из ночного клуба. Танцор, сводящий альф с ума, но отдающий себя только единственному. Крис. Кристофер Бан. Чан. Его Чанни.