The way we meet again

             Горящая фонарями дорога, свет, рвущийся в окна машины. Прошлое тянулось за ними дымкой, готовое в любой момент заставить их задыхаться. Боль не сказанного, но поглощённого, правда, скрытая в мигающем жёлтым цветом поворотнике машины и слепое пятно неизвестности, которое ожидает их за поворотом. Их личная слепота смогла разрушить многое ещё задолго до, и теперь переливание былых ошибок в стаканах их сердец ломает уже кое-что другое, более насущное и живое. То, что сжимает тремором пальцы рук и бросает в мандраж всю эту вязкую жидкость, переливая её через край по сколам. Позволить ощутить себе это – вызов, ломка, крах всех убеждений и всего, во что ты мог верить. Дрожь сейчас по этим стенам сильная, и сколько бы ни было внутри сил отрицать это, но башня их эгоизма уже начала разрушаться, разбивая монолитные камни и сбрасывая их самих вниз. Это то, как они узнают друг друга заново. – Я думал, ты переехал.       Звук голоса Хонджуна для Сонхва сейчас подобен призыву на суд, тихий, но пробирающий, неуверенный, ведь откуда там этому взяться, но даже так жмущий к поверхности реальности своей непреодолимой значимостью. Ведь как иначе. Это тот звук, который Сонхва ждал, которого ему так не хватало. И теперь всё перед ним: слушай и говори, делай вдох и принимай. Отпусти и дай этому шанс. В лёгких для этого должно хватить кислорода. – Я хотел. Не получилось.       Заминка на лёгкую недосказанность получается небрежной, как нечаянно оброненный бокал вина, факт чего незначительный, но последствия – оглушающие. Звон разбитого стекла внутри, и Сонхва не может не задаться вопросом, откуда у него вообще силы что-то держать, хранить секреты. Наверное, это всё то же от того эгоизма и нежелания казаться слабым, но слова «там всё напоминает о тебе» не может позволить произнести даже алкоголь, играющий в крови. Причины этой осмотрительности фраз Сонхва неожиданно даже для себя понять не может, если раньше он мог связать подобное с вредным и в равной степени вредоносным нежеланием подпитывать чужое самолюбие, то сейчас у него не получается подобрать для этого аргумент. Внутри лишь звон разбитого, за которым не слышны обрывки правды.       Хонджун на это лишь кивает, продолжая смотреть на дорогу, и так его эмоции всё так же остаются загадкой, прикрытой маской холодной сосредоточенности. Понять, что он чувствует на самом деле – это та ещё задача со звездочкой, и, если придерживаться готовности говорить открыто, не пытаясь кривить собственными качествами, то в прошлом Сонхва редко уделял ей внимание. Между ними всегда было больше интуитивно принимаемого, чем доверительного и открытого, интересующегося чувствами друг друга. Их эгоизм, их ошибка. Их главный повод падения. Теперь, с дистанции прошедшего времени, очень многое видится более отчётливо, очевидные вещи незаметные только тогда, когда смотришь на них в упор, но стоит только дать пространству разделить – их двоих, и каждого по отдельности – вся прожитая небольшая жизнь начинает восприниматься с другой перспективы. – Знаешь, ты ведь тогда... тогда ничего не сказал. Просто ушёл, даже не забрав все вещи.       Слова вязнут в воздухе закрытого пространства машины, и Сонхва становится дурно, ведь через них воспоминания будто обретают плотность. Время прошедшего на экране глаз. У Сонхва уже были сотни возможностей вспомнить всё детально, но именно теперь, с сидящим рядом за рулём, он воспринимает всё иначе. – Почему? – Я не знал, что говорить, Сонхва. Мы просто дошли до точки. – Но ведь это ты её поставил.       Хонджун кивает головой с усмешкой, не сводя внимание с дороги и чуть плотнее обхватывая руль руками. – Мы перешли к позиции обвинений? Если так, то не нужно – этим ничего не изменить. Мы поставили её вдвоём.       Боль красит эти изгибы решительным красным, и Сонхва обидно, что он действительно тогда даже не попытался поставить в их отношениях что-то другое. Внутренний протест лишь гнал этот товарняк до последнего, срывая с рельс и сбрасывая его с обрыва. Когда же он понял, что сам оказался в этом крушении, было уже поздно, и теперь непонятно, был ли шанс предупредить это всё заранее. – И что теперь?       В алкогольном хаосе самосознания Сонхва принимает единственное, кажущееся ему здравым, решение – слушать. Не говорить и больше не пытаться проповедовать свою истину, не навязывать свои чувства, свои желания и своё видение ситуации, а просто. Слушать. Дать несказанному право быть произнесённым, сокрытому – свою возможность показать себя, оскорблённому и уязвлённому – сделать это в равной степени ответно. Едва ли не впервые он ставит свои желания ниже желаний Хонджуна, и, какой бы болью это не отзывалось внутри, он соглашается больше никогда не приходить в бар и не нарушать чужое размеренное существование в угоду своих чувств. Если после этих лет Хонджуну нужно это, нужен сам Сонхва, то это желание должно исходить от него.       Отмечая за лобовым стеклом знакомые очертания района, в котором он живёт, Сонхва опускается вглубь сиденья и, всё ещё так же смазанно воспринимая своё тело, жмётся к спинке кресла сильнее. Стараясь найти силы, но ощущая лишь пустоту. Пытаясь успокоить потребность, но понимая, что пустота эта, подобно бесконечной пасти, прожорливо тянет в себя его самого. В районе сердца, чуть выше от него – бездна. Беспощадная и одинокая, безрассудная в своих желаниях и жестокая в способах их исполнения. Её не обмануть, не заставить утихнуть, на все эти призывы здравости она лишь ломает свои края ещё сильнее, разрываясь на всю грудную клетку и требуя. Требуя. Ведь ей нужен всего один человек, чтобы утолить свой голод. Всего один – значительно незначительный – находящийся так близко сейчас и утерянный по причине их общей с Сонхва глупости.       Заданный ранее Сонхва вопрос остаётся в машине как третий лишний, неуверенно разместившийся между водительским и пассажирским креслами. Молчание для него – верный знак неуместности, чрезмерной настойчивости и глупой наивности. Ни один из двоих, сидящих сейчас по обе стороны от него, не смог бы ему ответить. Любое желание получит то, что заслуживает. Для любого действия и стремления есть своё наказание. У всего происходящего в нашей жизни есть своя закономерная цепь причин, и, чаще всего, боль прорастает из тех зёрен, которые мы посадили ранее.       Сонхва замирает в таком положении на какое-то время, которое измеряется шумом колёс и звуком дороги под ними. Под действием медленной алкогольной интоксикации в его голове возникает вращение каких-то иных планет, вращение слишком вязкое и подавляющее, чтобы была возможность воспринимать эту реальность во всех её четырёх измерениях. Разрастаясь до вселенских масштабов, помутнение глушит все возможные мысли и рецепторы восприятия, а коллапсирует только с наступлением полной тишины, когда машина останавливается. Открывая глаза, Сонхва видит через пассажирское окно свой дом, и тот забирает его время. – Как ты?       Следует за выдохом по стуку бьющихся в голове Сонхва стеклянных планет. Первый вопрос, оставленный без ответа, заставляет Сонхва нарушить собственное обещание больше не говорить и заставляет отвечать на второй вопрос ложью. – Нормально. – Вижу.       Отрезается, как и всегда, без примечаний и уточнений какой-либо сопутствующей информации. Данность, с которой ты можешь делать, что хочешь и понимать её, соответственно, так же. И ты никогда не узнаешь, что же скрывается за этой немногословностью на самом деле. Его непомерно бесящая черта характера. Это заставляет Сонхва улыбнуться горечью воспоминаний. – И что же видишь?       Он следует памяти, перекладывая из неё макет прожитых не один раз действий на окружающую реальность и неожиданно обнаруживая это правильным. Сыпучая ностальгия обволакивает края бездны как сахар расколотый ободок кружки, и пить из этого режущего и губы, и сердце сосуда становится слаще. Смотреть в глаза Хонджуна – тоже. Видимо, выпитое чрезмерно в меру всё же меняет понятия внутри человека, доходя до истинной природы вещей. Боль? Или любовь? – Ты всё так же не умеешь пить. – Ну так в этом ты виноват. Это твоё упущение.       Лёгкий прищур его глаз затягивает Сонхва чтением возможных смыслов. Сказанное разрушает их оградительную черту окончательно, ставя их двоих вновь лицом к лицу и заставляя смотреть. Через ошибки прошлого, сквозь дистанцию разочарования. И вновь сталкивая в ослеплении непониманием, что же может быть дальше. И может ли быть хоть что-то?       Так и не найдя, что сказать, Хонджун отворачивает голову к лобовому стеклу машины, и сквозь него свет от фонарных столбов ловит радужку его глаз. Выжженной умброй, тонкой каймой золота. Ресницы, содрогаясь, прикрывают эти два солнца на несколько секунд, и в этом выбранном фрагменте виденья все желания стягивают дыхание Сонхва, превращая бездну его сердца в чёрную дыру. – Хонджун...       Ему хочется подтолкнуть, сделать этот шаг навстречу, самому протянуть руку к этой неизвестности, но разве будет это правильным? Эгоистичное желание обладать? Или готовность отпустить? Что из этого можно назвать любовью? Что такое вообще любовь? – Что ты сейчас чувствуешь?       Взгляд Хонджуна, всецело направленный в никуда, пугает Сонхва, отзываясь внутри тем самым звоном правды, которая осталась на сколах разбитых чувств. Её слышать – больно, понимать её истоки – невыносимо. И в ней спрятано самое главное: куда же ведут нас наши бездумные желания, что они делают с другими людьми. Какой ущерб наносят нам самим. – Тебе правда интересно?       Почти упрёк. Почти уличение. Почти дословно: «Ты правда готов слушать?». И неверие, что Сонхва сможет это сделать. Фатальная правда и их личная причина. Они никогда не слушали друг друга. – Нет, Хонджун. Мне не интересно – я хочу знать. Я хочу всё знать. Пожалуйста.       Усмешка Хонджуна жёсткая, в ней одной вмещается то, что не было доверено словам. Сонхва видел уже такую. В тот самый раз, когда он сам, напротив, свои слова не сдерживал, и сказал то, что предрешило финал их больных отношений. – Меня ведь слишком много, Сонхва... сам сказал.       Пауза нечёткая, лишь для выдоха, в котором Хонджун вновь прячет свои эмоции, и продолжает всё так же. Отрезая. – И я не умею быть другим. Никак. Зачем ты опять в это лезешь? – Потому что люблю...       Слетает с губ Сонхва необдуманно, доведённым до предела. Тем, чему было место лишь в мыслях, и режуще откровенно, обнажая не страсть и не влечение. Не потворствуя каким-то манипуляциям, а исходя от самой очевидной и неожиданной эмоции – страха. Чудовищно сильного страха потерять.       Хонджун смотрит растерянно, как и сам Сонхва. Уязвлённость тянет эмоции последнего, толкая к алогичному и неправильному. Уйти, спрятаться. Не показывать свою слабость, защитив её бетонными стенами и невыносимым характером. И в этой странной самозащите осколками из рук осыпается правда его самого. Рефлекторно отворачиваясь в слабом смешке, Сонхва почти тянет дверную ручку и даже в опьянении понимает, насколько он себе противоречит, но его останавливает прикосновение Хонджуна. Тепло его руки поверх постоянно холодных рук самого Сонхва. Лёгкое сжатие и требовательность. Вдох и очень много того, что нужно сказать друг другу. – Повтори.       Настойчивое и, как всегда, безапелляционное. Разворачивая другой рукой лицо Сонхва, Хонджун притягивает его ближе и смотрит на него внимательностью. Той эмоцией, которая толкает Сонхва за край бездны – в его глаза, где, кажется, есть ответы на все вопросы. Есть решительность, смешанная с безрассудством. Выращенная на нём. Есть смелость и глупость, есть страх и потери. Есть закрытость и эгоизм, которые разрушительной волной обрушиваются сейчас на Сонхва, затягивая его в этот круговорот откровенности. Кто бы тут устоял? В любви глупеют все одинаково, и Сонхва лишь влюблённый дурак, застывший перед прыжком слепой веры. – Люблю тебя...       Миг для вдоха, меньше секунды для шага навстречу, и, в конце концов, падают они оба. Медленно, но неизбежно. В отчаянном прикосновении губ, после которого ни один из них не уйдёт отсюда той же дорогой. Хонджун целует жадно, больно, наказывая и Сонхва, и себя в равной мере, не оставляя этому другого исхода. Он тянет его за волосы на грани допустимого, заставляя запрокинуть голову и целуя открытую шею с тем, в чём не может быть других прочтений. Зависимость и любовь. Он вдыхает Сонхва так, будто только сейчас очнулся от долгого, беспробудного сна, от жутких ночных кошмаров, которые снятся в бреду болезни. И как только можно было довести до этой глупости?       Сонхва откликается ведомо, впуская Хонджуна одним уверенным движением в бездну своей души. Голову кружит уже не алкоголь, не все его жестокие последствия, место одиночества занимает один единственный человек, когда Сонхва, сбито перебираясь через коробку передач, занимает место на его бёдрах. Они замирают в нескольких сантиметрах друг от друга, вглядываясь в лица, трепетно читая знаки и символы. Очерчивая пальцами скулы Хонджуна, Сонхва опускается губами на его лоб, с выдохом, стараясь прильнуть к нему всецело и полностью, следуя по переносице ниже, ловя жадный вдох у его щеки. Припадая к его губам и падая в это нежное, нужное, как вода в рыхлую землю – правильно и естественно. Наполняя и насыщаясь.       Хонджун тянет медленно, не позволяя ни оборвать, ни отстраниться, делясь ненасытной лаской и разрушая каждым незначительным движением все барьеры между ними. Любые противоречия отступают под его давлением, под жадностью его рук, которыми он прижимает Сонхва ближе, успевая стянуть с его плеч кожанку, обнажив ключицы. Он подаётся навстречу, выхватывая с губ Сонхва прерывистый выдох, и давит на его поясницу, заставляя чувствовать и понимать. Как сильно он его хочет. Насколько бессмысленными были все их попытки доказать обратное. Какой разрушительной стала для них эта ложь. – Ты невыносимый. Нереальный...       С мучительным выдохом в шею, где Хонджун целует с болью любви. Оставляя следы, которые становятся её картой. – Как же я тебя... – зажимается обессиленной злостью, тоской и отчаянием, – ...сильно, Сонхва. Люблю тебя, мой Джексон.       Принимается благословением. С воспоминанием привычного, ставшего таким пять лет назад, когда Сонхва написал для Хонджуна ту курсовую по поп-музыке, получившую высший балл в группе. Обычные слова, значащие для них слишком много. – Надо же, почти без оскорблений. Прогресс за это время. – М-м, оставишь меня ещё на два года?       Во взгляде Хонджуна нет обвинений, лишь общая их с Сонхва правда, которую им нельзя отрицать, с которой им придётся начинать заново. И с этим пониманием Хонджун ведёт пальцам по позвоночнику Сонхва, забираясь за край его серой майки и накрывая ладонью впадинку поясницы. Тихим теплом, молчаливой просьбой. Ловя мерцание света в его глазах, Сонхва понимает бессмысленность любых обещаний. Они будут неправильными, слишком громкими и неполноценными для этой жизни. В жизни всё всегда намного сложнее. Единственное, что он мог бы сейчас сказать, что происходящее теперь неминуемо изменит их двоих навсегда. – Ты останешься?       С другим смыслом и посылом, повторяя сказанное в полуулыбке новых эмоций, в которых их общее прошлое становится личной драгоценностью. Щемящей глупостью, болезненной историей их любви. Всё так же не отнимая рук от лица Хонджуна, Сонхва узнаёт его заново. – Я помню, как ты хреново переносишь интоксикацию.       Его усмешка, прищур его глаз. Почти задевающее откровение иронии. – Каким я должен быть козлом, чтобы тебя сейчас оставить?       Прижимаясь лбом ко лбу Хонджуна, Сонхва улыбается благодарностью. Он опускается ниже, обнимает его за плечи и, вдыхая любимый, знакомый до одури запах тела, шепчет на грани слышимости: – Спасибо.       Струна эмоций рвётся внутри тихой закономерностью. С тепла рук, которые прижимают ближе, делясь шероховатостью кожи, которую помнит тактильная память тела. С щекочущего дыхания и влажности губ, которыми Хонджун неспешно целует у виска. Сонхва чувствует знакомое напряжение мышц под руками, и, ведомо скользя по перекату плеч, спускается по бокам ниже, собирая складками и поднимая тонкую ткань рубашки. Жар кожи под ладонями заставляет дышать глубже. Отзывчивость Хонджуна и более настойчивое давление его рук на поясницу потворствует желаниям. – Хонджун...       В развороте головы, тычась носом в пульсирующую вену на шее. Целуя дразняще-неспешно, просьбой и намерением, пока руки доходят до пуговиц рубашки и расстёгивают их в несколько беспечных движений. Выдох Хонджуна служит новым знаком. – Ты буквально не в состоянии, Хва... – На кое-что меня хватит.       Улыбаясь на знакомое сокращение своего имени и ластясь на каждый приглушённый звук чужого голоса, Сонхва отодвигает рубашку в сторону, открывая вид на желанное тело. – Новая...       Шёпотом, реагируя интуитивным прикосновением к чёрным контурам новой татуировки, которая тянется от грудной клетки до пупка, завершась на нём таким же не видимым ранее пирсингом. – Ты времени зря не терял...       Почти обидой, хоть и стараясь скрыть её, Сонхва слегка отклоняется назад, чтобы оценить рисунок. В линиях тату узнаются созвездия, системы и планеты, затейливой витиеватой цепочкой они спускаются к пирсингу, который состоит из нескольких вытянутых кристаллов, также напоминающих собой звезду. Сонхва обводит её грани неосознанно, прикасаясь как к чему-то такому же. Откровенному. Неожиданному. Важному. – Сонхва.       Касание Хонджуна вырывает названного из созерцания и поиска смыслов, но взгляд его говорит намного больше, подтверждая самые смелые догадки и заставляя теряться. Опять в глазах, снова в мыслях. И никто из них не смог бы раньше даже предположить такой открытости друг другу. Хонджун проводит пальцем вдоль его подбородка, поднимаясь выше и надавливая на нижнюю губу. Внимательно наблюдая за каждой сменой его эмоций. – Прикоснись ко мне.       Вдоль позвоночника Сонхва пробегает дрожь. Как было раньше, настолько же усилилось теперь. Желать Хонджуна – это всегда было больше о пагубности, чем о простом физиологическом процессе. Любовь к нему всегда забирала больше, чем отдавала, и именно так являлась самым ярким признанием. Быть с ним.       Выдыхая, Сонхва послушно проводит руками по татуировке вниз, замирая ниже пупка и продавливая косые мышцы живота лёгким покачиванием ладони. Металлическая пряжка ремня холодит и руки, и инстинкты, заставляя самому подаваться навстречу, сжимая ногами бёдра Хонджуна сильнее и ища разрешение в его глазах. Дозволение быть ближе. С лязгом замка Хонджун погружает большой палец вглубь рта Сонхва, обводя кончик его языка по кругу. На соприкосновении ладони с горячей плотью он надавливает на язык сильнее, заставляя Сонхва простонать. – Молодец, вот так...       Это осыпается жаром между ног. Ведь Хонджун знает как. Помнит всё, что нравится Сонхва. Помнит, как завести его одними только словами. Он проталкивает палец глубже, проводя по корешку языка и вынуждая Сонхва обхватить его лучше, другой же рукой давит на его спину ниже от поясницы, прижимая и ловя покачивание. – Мой...       Он прерывается на медленном скольжении руки, выдыхая с наслаждением, и тянет Сонхва ближе, в нескольких движениях также высвобождая его возбуждение из ткани брюк. –Только мой.       Исступляюще-горячо. Стягивая все эмоции и желания в пульсацию. Со всхлипом Сонхва прижимается вплотную, упираясь в торс Хонджуна и соединяя их жаждущие тела ладонью. Ласкающим давлением. Требовательным сближением. Реагируя приглушённым стоном, когда Хонджун, накрывая его руку своей, целует его влажным и жадным упоением. Их пальцы сплетаются, находя в этих прикосновениях что-то своё, извращённо-личное, родное и искреннее, в чём физическое наслаждение становится признанием другого уровня. Через вожделение и жажду, удовольствие и тоску. Когда они остаются один на один, рядом. Вместе. – Хонджун...       На соприкосновении с прохладными кристаллами пирсинга Сонхва теряется. В сбитом и таком же поглощённом дыхании Хонджуна он ищет причины. Целуя его щёки, губы, его любовь, он задаёт себе одни и те же вопросы, но находит в этом миге бесконечный мир и новую правду. В том, как Хонджун ласкает его тело, как он сам откликается на его касания. Заученным маршрутом от ключиц, по плечам – добираясь к луне на середине его позвоночника. В этом моменте всё правильно. Сливаясь со звёздами на его груди, Сонхва сохраняет этот момент в своей памяти как самое лучшее, что могло с ними быть. Весь же остальной страх, боль и сомнения – это лишь тень, которая исчезает в звёздах. – Я рядом.       Хонджун обнимает крепко. Он держит его в падении, и кажется Сонхва прочнее любой земной плоскости. – Я буду рядом.       Это то, как они находят друг друга заново.