Останови

Лололошка мельком видит на полу свое отражение. Измученное лицо с глубоким впадинами под глазами — он ещё с самого начала чувствовал, что со сном появились проблемы: кошмары, пятиминутные отключки, после которых толком не отдохнешь, вечная вялость, усталость — он не знает, сколько спал последнее время, однако уверен в том, что мало; все лучше очерченные скулы, слегка впадшие щеки — похоже, от недоедания, ведь с каждым разом нужно идти все дальше в город, чтобы достать чёртовы консервы, от которых желудок уже выворачивает; кожа бледноватая — будто не видевшая солнце много недель, хотя, отчасти, это правда — днями оно светит так, что по ощущениям прожигает костюм насквозь, оставляя ожоги, — вот Лололошка и стал выходить, в основном, по ночам; а глаза все те же — ярко-голубые, но лишенные того оптимизма, той искорки надежды на хороший финал. Ему уже отвратительно этого лица, поэтому Лололошка вновь переводит взгляд на руку, на запястье. Он сжимает в руке кусок стекла — почему не нож? — и снова, пытаясь надавить как можно сильнее, проводит поперёк, оставляя неглубокий, рваный надрез — то ли осколок тупой, то ли он просто боится порезать глубже. Он ведь не хочет умирать. Хотя… А для чего тогда это? Есть ли смысл дальше продолжать свое жалкое существование? — Лололошка, соберись. Подумай, ты действительно хочешь это сделать? А как же твои друзья? — Джон наклоняет голову и скептически смотрит через темные очки. В голосе звучит уже привычные упрёк и недовольство. Но Джон никогда такого бы не сказал, однако звучит он так явно, реалистично, что если бы такое было в первый раз, Лололошка и вправду подумал бы, что это его двойник. Друзья? Да а что они сделают? Лололошка непонятно где и когда уже очень, очень долго. Но ничего не меняется — если не выходить наружу можно вообще решить, будто время стоит на месте. Так смысл пытаться сделать какую-то антенну — с чего он решил, что вообще сможет? — для связи с выжившими — если бы они действительно были, Лололошка бы знал, видел еле заметно присутствие живого, замечал изменения; смысл каждый раз собирать ресурсы для починки бункера, в котором вечно что-то ломается — рано или поздно они закончатся; смысл искать по городу все эти «воспоминания», если в них нет никакой полезной информации, а если и есть — то какой толк? Смысл продолжать жить? Лололошка поднимается выше по предплечью и вновь разрезает кожу, следя как темные алые капли падают на железный пол. «Останови меня». Где-то глубоко внутри он продолжает верить, что его обязательно найдут, ему помогут. Джон с Джодахом обязательно что-то придумают — они вытащили его даже из параллельной реальности, так в чем же сейчас отличие? Он же не хочет умирать? Джон опять мелтешит перед глазами, расхаживая туда-сюда, но не подходя ближе. Не на расстояние руки — может, боится, что Лололошка проведёт сквозь него рукой? Точнее, Лололошка боится. Ведь малая его часть не хочет верить, что он здесь действительно один. Та малая часть, лишенная рассудка и здравого смысла. Джон стучит каблуками, и звук, в голове Лололошки, разносится эхом по бункеру. — Прекрати немедленно. Тебе объяснить, чем закончится повреждение тканей нестерильным осколком стекла? — Джон шипит сквозь зубы, пристально глядя на Лололошку перед собой. — Это опасно из-за риска инфекций, воспалительных реакций и нарушений процессов заживления, что может привести к серьезным последствиям для твоего здоровья. Потеря большого количества крови тоже ничем хорошим не заканчивается. Лололошка прекрасно это понимает. Он не может, не хочет прекращать. Но про себя чуть ли не молится. «Прошу не дай мне это сделать. Останови меня» Он не хочет умирать. На что он надеется? Тело уже двигается хуже, сердце бьётся чаще, а Лололошке приходится дышать в два раза быстрее, чтобы хоть как-то восполнить кислород, потерянный вместе с текущими по кисти и пальцам струйками крови. Джон исчез. Похоже, посчитал свое занятие глупым. Даже собственная галлюцинация его оставила. Не смешно ли? Он пытается сжать стекло ещё сильнее, так, что режет себе ладонь, и проводит им поверх остальных порезов. И вновь слышит шаги и знакомый голос — единственный, кроме его личного. — А ты же неплохо здесь обустроился, правда технологии староваты. Хотя, лучше сказать, слишком современные? — тембр изменился. Он стал чуть выше, саркастичнее и оживленнее. Ха, решил применить другой подход? Лололошке, честно говоря, плевать, однако все же придётся смотреть на очередное представление своего мозга. Джон выходит из-за поворота, вновь оказавшись прямо перед Лололошкой, однако тут же уголки его губ резко опускаются, улыбка исчезает, а брови двигаются к центру. — Лололошка? Ты что делаешь? И тут происходит то, чего Ло явно не ожидает. Джон хватает его правую руку за запястье и крепко, почти до боли сжимает, вырывая обломок стекла. — Что…? — мозг вдруг начинает работать слишком быстро, но смысла говорить вслух нет — здесь он все равно один. Джон срывает шарф и перекручивает его вокруг предплечья Лололошки, завязывает тугой узел, а затем берет его правую разодранную ладонь. — Лололошка, у тебя совсем крыша поехала? Действительно поехала. И, похоже, уже окончательно. Иначе как объяснить настолько реалистичные, уже осязаемые галлюцинации? Джон никогда так не выражался. Ни тот образ, которые создовало сознание, ни настоящий. Он всегда совершенно спокойный и невозмутимый. Он никогда не поддаётся панике или волнению, никогда не теряет своего хладнокровия. — Лололошка, отвечай мне. Он явно чувствует все прикосновения к коже, тепло другого тела и мягкую ткань клетчатого шарфа. — Джон…? Это и вправду ты…? — Лололошка поднимает глаза, болезненно блестящие, но наполненные надеждой. — Ты что несешь? — кажется, что Джон сейчас влепит ему пощёчину, но плевать. — Джон… — Лололошка безумно улыбается и обхватывает Джона, настоящего Джона, руками, нагло пачкая своей кровью белый халат. От такого резкого движения, в глазах вновь темнеет, и его тело обмякает. На холодном железном полу. Взгляд Смотрящего выражает сочувствие.