Ты — моя луна

      Если бы вы спросили кого-то о Теодоре Нотте, то наверняка почти никто не смог бы сказать что-то определённое. Он был не тем человеком, к которому тянутся, не тем, с кем легко завести разговор.       Тёмные, почти черные кудри, которые, несмотря на то, что он тщательно укрощал их каждое утро, постоянно норовили лечь неуправляемыми локонами, и строгий взгляд, будто выточенный из камня, всегда идеально выглаженная одежда без единой складки и его тихий, но твёрдый голос, словно не привыкший к разговорам без цели, — всё это создавало вокруг Теодора тяжёлую, давящую атмосферу. Он словно стоял за непреодолимой преградой, которую другие просто не решались переступить.       Он не утруждал себя бессмысленными разговорами (если того не требовал этикет), не стремился быть центром внимания. И те, кто пытался поговорить с ним, сталкивались с тем, что он сам не был склонен делиться своими мыслями. Если же находились люди, которые хотели подружиться с Теодором, то очень скоро они обнаруживали, что он никого не впускает в свой мир, слишком привыкнув к одиночеству.       В детстве весь его мир был представлен пустым поместьем Ноттов, где в широких коридорах гулко отдавались шаги, а тишина, казалось, впитывала в себя даже дыхание. Будучи маленьким Теодор боялся этих тёмных коридоров — ему постоянно казалось, что кто-то идёт позади него, но оглядываться было страшно, так что он предпочитал не выходить из своей комнаты.       Высокие окна почти всегда оставались закрыты тяжелыми шторами, пропуская лишь тусклый свет, отчего в комнатах царил полумрак, а поместье походило скорее на склеп, чем на жилой дом. Стены, обтянутые темными панелями, украшенные портретами предков с холодными, оценивающими взглядами, словно напоминали Теодору, что в этом доме он всего лишь наследник, продолжатель древнего рода, а не ребенок, которому дозволены слабости.       Отец был центром этой вселенной. Людвиг Нотт, высокий, худощавый, всегда безупречно одетый, он был не просто строгим — он был непреклонным. В его присутствии Теодор держался прямо, не позволял себе небрежных движений или лишних слов. Он знал, что любое проявление слабости будет встречено холодным, разочарованным взглядом. Отец никогда не повышал на него голос, но в его словах всегда звучало неизменное ожидание совершенства, и это было даже страшнее, чем крик.       «Слабость — удел тех, кто не достоин имени Нотт», — говорил он, смотря на сына с той сдержанной оценивающей строгостью, от которой Теодор невольно выпрямлял спину и каменел телом.       Матери он почти не помнил — роды подкосили её, и она умерла через два года после его рождения. Её голос, когда он еще звучал в стенах этого дома, был мягким, но каким-то призрачным, будто не принадлежал полностью этому миру. Иногда он вспоминал запах лаванды, едва уловимый, исчезающий след в длинных коридорах. Но отец никогда не говорил о ней, и со временем Теодор перестал задавать вопросы.       Он рано научился не жаловаться. Боль, страх, одиночество — всё это он загонял внутрь, учась быть таким, каким хотел видеть его отец. Он выучил правила этикета раньше, чем научился бегло читать, и уже в шесть лет знал, как сидеть за столом, как держать осанку, как смотреть собеседнику прямо в глаза, не показывая эмоций.       И если кто-то в Хогвартсе удивлялся, почему Теодор Нотт всегда держался особняком, почему его взгляд был столь непроницаем, они просто не знали, что за этим стояло — годы тишины, длинные коридоры холодного поместья и фигура отца, чьё одобрение было так же недосягаемо, как тепло солнца за высокими окнами.       Но даже в этом безмолвном мире, где каждое слово могло быть лишним, а любое проявление чувств воспринималось как слабость, Теодор осознавал, что ему чего-то не хватает. Он не мог точно определить, чего именно, но чувствовал, что холодная дисциплина и тёмные коридоры не могут быть единственным смыслом его существования.       Как и все люди, он нуждался в чем-то более живом, более настоящем. Пустота в его груди не могла быть заполнена сдержанным взглядом или холодной тенью строгих слов. Он не знал, что именно ищет, но точно понимал, что без этого он никогда не сможет стать цельным.       Теодор не принадлежал к числу людей, которые «слабы душой и позволяют себе быть уязвимыми». Он усвоил урок, который каждый день настойчиво прививал ему отец: только сила, твёрдость и бескомпромиссность способны сохранить его место в этом мире.       Однако он знал, ощущал, что для того чтобы почувствовать себя живым, ему нужно было нечто большее, чем просто следование строгим правилам и бесконечная борьба с тенью отца. Наблюдая за другими людьми, Теодор осознавал, что не может жить, поглощённый одиночеством, когда каждое его движение подчиняется лишь одному — стремлению угодить своему отцу, удовлетворить его бесконечные требования. Этот путь не приносил удовлетворения и никогда не имел конца: он был пуст и бесплоден. И, возможно, эта потребность почувствовать что-то настоящее, живое, было не чуждо даже Людвигу Нотту. Но, конечно, тот никогда бы не признался в этом.       Теодор часто думал о своём отце. Людвиг всегда был непоколебим, и хотя он мог бы обвинять его за холодность, за невысказанное отчуждение, Теодор начинал понимать, что этот человек тоже был жертвой своего воспитания и своего времени. Людвиг Нотт всегда стремился к совершенству и контролю, но, возможно, это стремление было результатом его собственного страха перед тем, что может случиться, если он ослабит хватку. Потребность быть сильным, не показывать слабости, не допускать ошибок была, возможно, лишь оборонительной реакцией на собственные травмы. Теодор видел, что его отец тоже был частью этого мира, в котором эмоции, боль и сомнения считались слабостью. Но Людвиг был не способен признать свою уязвимость. Возможно, потому что эта уязвимость, скрытая за фасадом силы и уверенности, была слишком болезненной.       Именно этого Теодор и боялся. Он не хотел стать таким, как его отец — замкнутым, лишённым искренности и возможности быть уязвимым. Он не хотел скрывать свою боль, не хотел становиться частью системы, которая заставляла его сражаться с каждым проявлением слабости. Но при этом ему было страшно открыться, особенно перед малознакомыми людьми. Он всё ещё не мог поверить, что кто-то может принять его таким, какой он есть, со всеми его сомнениями, беспокойствами и неуверенностью. Страх быть отвергнутым или осмеянным, оставался в нём, несмотря на желание отойти от старых шаблонов.       И тогда он столкнулся с Луной Лавгуд.       Её имя было известно всей школе, но не в хорошем смысле. Для всех она была странной. И не просто немного эксцентричной или необычной — она была настолько другой, что становилась объектом насмешек и сомнительных шуток. В глазах большинства Луна была полоумной, сумасшедшей, — и эти ярлыки не были случайными. Она разговаривала с воображаемыми друзьями, носила диковинные украшения, а её рассказы о животных, которых никто никогда не видел, воспринимались как бред.       Для Теодора она была чем-то вроде редкого, неопределённого объекта, мимо которого все проходили, не замечая. Он никогда не интересовался ею напрямую, не пытался понять, что стоит за её странностями. Но однажды в сентябре, когда туманная утренняя прохлада окутала Хогвартс, и редкие ранние пташки направлялись в сторону Большого зала, он случайно столкнулся с ней.       Это случилось в редко посещаемом коридоре на седьмом этаже, куда Теодор полюбил приходить до завтрака, чтобы провести время в одиночестве. После Сражения в Отделе Тайн, которое привело к аресту одиннадцати Пожирателей Смерти (в числе которых был и его отец), на Слизерине витала тяжёлая атмосфера. Теодор, с его привычкой избегать лишних разговоров и сторониться шума, нуждался в тишине, чтобы разобраться в своих мыслях. Он часто находил уединение в этом коридоре, где не было шумных учеников и насмешливых взглядов. Здесь, в этом пространстве, устроившись на широком подоконнике, он мог быть самим собой, не показывая свою уязвимость и не опасаясь быть осмеянным теми, чьим родственникам повезло получить расположение Тёмного Лорда.       Как только Теодор вошёл в безлюдный коридор, он сразу увидел её — Луну Лавгуд. Она сидела на его подоконнике, чуть левее того места, где он любил сидеть, скрестив ноги, с каким-то странным выражением на лице, словно поглощённая своими мыслями. В её руках был какой-то предмет. Однако, когда Теодор подошёл ближе, он заметил, что её взгляд был отстранённым и будто направлен куда-то вдаль.       Постояв несколько минут, Теодор тихо окликнул девушку:       — Лавгуд?       Она повернула голову, и в её глазах не было удивления. Как будто она знала, что он придёт, подумал Теодор, как будто все события уже были предсказаны. Она легко улыбнулась и протянула к нему руку, приглашая сесть рядом с ней, словно они встречаются на этом месте всю жизнь.       Теодор остановился на мгновение, не зная, как реагировать. Он привык к одиночеству и тишине, и это странное приглашение от девушки, которую все считали немного сумасшедшей, сбивало его с толку. Но он не мог не подойти. Шагнув вперёд, он аккуратно сел рядом, не проронив ни слова.       Лавгуд, словно не заметив его замешательства, снова вернулась к своему предмету — это был странный амулет, сделанный из каких-то бутылочных крышек и — он озадаченно моргнул — проволоки и бисера. Её взгляд вновь стал отстранённым, когда она принялась вертеть амулет в руках и палочкой выписывать на нём какие-то руны.       С Лавгуд было хорошо молчать, внезапно осознал Теодор. Он позволил плечам расслабиться и прислонился к ледяному окну, наблюдая за девушкой. Несколько минут прошли в уютной тишине.       — Почему ты босиком? — неожиданно даже для себя спросил Теодор.       Лавгуд приподняла бровь, словно удивившись вопросу, но не почувствовав ни малейшего дискомфорта от его любопытства. Она медленно посмотрела вниз на свои босые ноги в разноцветных носках, как будто только сейчас заметив, что она не в обуви. Она забавно пошевелила пальцами ног, и лёгкая улыбка появилась на её лице.       — Потому что так удобнее, — ответила она просто, снова погружаясь в амулет. — Мои кеды иногда мешают мне чувствовать землю, а ещё почему-то не нравятся нарглам, но я верю, что они скоро их отдадут.       Теодор чуть наклонился вперёд, не совсем понимая, что она имела в виду, но не решаясь спросить. В её словах было что-то неуловимо странное, но в то же время, не чуждое ему самому. Он знал, что бывает такое чувство — когда ты не можешь объяснить, почему что-то нужно делать, но просто чувствуешь, что это правильно. Правда, он никогда не позволял себе поддаваться таким ощущениям.       — Эти нарглы украли твою обувь? — едва заметно нахмурил брови Теодор, не в силах сдержать своё любопытство.       Лавгуд, не отрывая взгляда от амулета, улыбнулась своей загадочной, почти эфемерной улыбкой. Казалось, она совсем не обеспокоена пропажей своей обуви, что было странно. Любой другой человек бы смутился, чувствовал печаль или бы злился, но не она. Именно тогда Теодор осознал, что в чём-то слухи не врали — Луна Лавгуд не была похожа на окружающих.       — Ну, не совсем украли, — сказала она спокойно, — они просто… забрали их. Они постоянно забирают мои вещи, но я не злюсь на них. Скоро они наиграются и вернут мои кеды. Нарглы всегда возвращают то, что забрали, когда почувствуют, что всё восстановилось.       Теодор несколько секунд обдумывал её слова, не пытаясь сразу найти логическое объяснение. В её голосе была такая искренняя уверенность, что спорить с этим казалось бессмысленно. Он и не хотел спорить, он хотел разобраться.       — Ты не злишься, потому что веришь, что они вернут твою обувь? — его голос прозвучал мягче, чем он хотел. Этот разговор словно заставлял его видеть мир с другой стороны, где не всё поддаётся объяснению и контролю.       Лавгуд слегка покачала головой, и в её глазах читалось понимание того, что Теодор не способен заметить детали, которые видит она. Однако она не разозлилась, не посмотрела на него холодно, разочарованно, а стала объяснять.       — Я не злюсь, потому что они не из вредности. Я верю, что они делают это по какой-то причине: возможно, им нужно было что-то, чтобы понять, что они на правильном пути, или им просто понравились мои кеды, кто знает. А я… я просто отпускаю. Иногда потери помогают нам что-то понять о себе. Или о мире.       Теодор молчал, чувствуя, как её слова, хотя и странные, каким-то образом затрагивают что-то в нём. Он не знал, мог ли он поверить в то, что нарглы существуют и могут забрать обувь по каким-то неведомым причинам, но в её спокойствии было что-то умиротворяющее.       — Ты умеешь отпускать, да? — спросил он, не глядя на неё, а скорее на её руки, всё ещё работающие с амулетом. — Это не всегда так просто.       Луна ответила не сразу, но её лицо немного осветилось, и в её глазах было что-то живое, что заставило Теодора застыть на мгновение. Ему хотелось быть ближе к этой необычной девушке. Его тело машинально наклонилось в её сторону, и он сглотнул, почувствовав от неё лёгкий запах лаванды. В груди что-то сжалось, заставляя зажмуриться.       — Но если ты хочешь быть в мире с собой и с окружающими, отпускать — это важный шаг. Люди, вещи, моменты — они приходят и уходят. Ты можешь держаться за них, но это не сделает их твоими. Лучше научиться чувствовать, когда пришло время отпустить, и дать всему идти своим чередом.       Теодор снова молчал, обдумывая её слова. На самом деле, он сам всегда пытался контролировать всё вокруг, стараясь держать каждую ситуацию в своих руках. Но её спокойствие и уверенность заставили его задуматься, что, возможно, существует другой способ — способ, когда можно просто отпустить и не бояться потерять.       — Ты странная, — наконец произнёс Теодор, взглянув девушке в глаза.       Лавгуд мягко улыбнулась, не обижаясь. Её взгляд был спокойным, будто она привыкла к таким словам, что вполне могло быть правдой.       — Мне часто так говорят. Странная — это значит, что я не вписываюсь в чьи-то ожидания, — ответила она, убирая палочку за ухо. — Но, возможно, именно это делает меня Луной Лавгуд. Странность — это не всегда плохо.       Теодор приподнял бровь, удивлённый её мыслями. Он привык к определённым образам, привычным реакциям, а Луна была иной. Не такой, как все. И, возможно, это было самой привлекательной чертой в ней.       — Ты говоришь так, словно это является нормой, — сказал он, чуть насмешливо. — Не боишься, что все подумают, что ты… ну, какая-то ненормальная?       Лавгуд пожала плечами, её глаза заблестели от широкой улыбки.       — Если я буду бояться чужого мнения, то никогда не смогу быть собой, но тогда зачем вообще существовать? Люди приходят и уходят, и каждый из нас является лишь мгновением в потоке времени. Зачем тратить его на страхи?       Теодор задумался. В её словах было что-то искреннее, что-то, что заставляло его сомневаться в своих старых убеждениях. Возможно, Лавгуд и правда была права. Он всегда думал, что важно всё контролировать, что в этом заключается сила. Но её подход… он был каким-то освобождающим.       — Ты и правда умеешь отпускать, — сказал он мягко. — Не только вещи, но и мысли, эмоции. Это удивительно.       Девушка вновь улыбнулась, но уже не с той лёгкостью, как раньше. Её взгляд стал немного глубже, более сосредоточенным. Ему показалось, что она читает что-то в его глазах, видит его страхи насквозь.       — Каждый из нас должен научиться отпускать. Порой, чтобы двигаться вперёд, необходимо отпустить что-то, что раньше держало. Не всегда получается научиться отпускать сразу, но когда ты почувствуешь, что пришло время — отпусти. Это станет твоим шагом к себе.       Теодор молча кивнул, обещая обдумать их разговор позже. В этот момент ему казалось, что мир вокруг стал немного яснее, а тяжесть на плечах — легче. Внезапно Лавгуд вскочила на ноги, поправила мантию, а затем протянула амулет Теодору.       — Держи, я сделала этот амулет для тебя, Тео. Он отгонит твоих нарглов и не даст им разжижить твой мозг.       — Спасибо, — немного неуверенно поблагодарил Теодор и принял амулет, спрятав его в школьной сумке. Он сомневался, что будет его носить, но не смог отказать. Затем он снова взглянул на её ноги в цветных носках, мысленно покачал головой, достал два платка и, поддавшись странности Лавгуд, трансфигурировал их в ярко-розовые тапочки в цвет редисок в её ушах.       — О, они подходят к моим сливам-цеппелинам! — радостно воскликнула Лавгуд, надевая тапочки, а затем помахала ему и ушла, пританцовывая.       С того дня Лавгуд просто стала время от времени появляться в том коридоре. Сначала это происходило будто бы случайно, как встреча двух людей, которые однажды пересеклись, а потом снова и снова. Теодор находил всё новые поводы возвращаться туда, всё чаще ощущая, что без её присутствия этот коридор не был бы таким же умиротворяющим. Он больше не хотел тишины и одиночества.       Их встречи стали привычными. Она сидела на своём месте у окна, вертя в руках что-то странное, всегда с одним и тем же выражением лица — спокойным и немного отстранённым, но в этом было что-то успокаивающее. Теодор, теперь без колебаний, садился рядом.       Иногда они говорили, а иногда молчали. Но с каждым разом молчание становилось менее напряжённым. Он всё чаще чувствовал, как в её присутствии открывается, словно она могла понять кем он является, а не то, кем он должен был казаться. Луна не осуждала его и не смотрела на него с ожиданием. Она принимала его таким, какой он есть, без какого-либо давления или требований. Это ощущение — будто ты можешь быть просто собой, без необходимости притворяться — было новым и немного пугающим для Теодора.       Луна Лавгуд — странная, непредсказуемая, но такая притягательная. Она была как дыхание свежего воздуха в мире, где всё казалось заранее определённым и предсказуемым, скованным строгими рамками. И хотя он не осознавал этого, его тянуло к ней всё сильнее, словно она была луной, а он звездой.       Внутри Теодора росла незримая буря, беспокойно колеблющаяся под поверхностью его спокойного внешнего вида. С каждым днём, с каждым взглядом на Луну Лавгуд, эта буря становилась всё сильнее, но он не знал, как с ней справиться. Он был воспитан в строгих рамках — в семье, где чётко следовали традициям, где честь, ответственность и фамилия стояли превыше всего. И никогда, никогда не было места для чего-то, что могло бы разрушить этот порядок.       Луна была слишком другой. Она была странной, с её волшебными глазами, в которых мерцала искра неведомой свободы. Она была не такой, как те, с кем его семья хотела бы его связать. Её семья была на противоположной стороне, а её философия о мире и жизни… она казалась такой далёкой от того, чему его учил отец. Теодор знал, что отец никогда не одобрил бы его выбор. Тёмная сторона в нём — та, что подавлялась на протяжении всей жизни, — негодовала. Он знал, что должен следовать правилам, и что любая привязанность, которая не соответствовала этим правилам, была бы обречена.       А Луна Лавгуд? Ей не было места рядом с ним (хотя сам Теодор считал, что это ему не было места рядом с Луной).       И всё же, с каждым днём Теодор всё больше ощущал, как его сердце, закованное в доспехи, начинает открываться для неё. Он смотрел, как она с уверенность королевы носит свои странности, как смотрит на этот мир через призму мечтателя, и не мог понять, почему его тянет к ней. Однако впервые в жизни он не мог сдержаться. Каждый её взгляд был как искра, пробуждающая что-то в нём. И его разум спорил с его чувствами.       Теодор знал, что это может быть ошибкой. Но если его чувства были ошибкой, то он был готов совершить её.       В те моменты, когда он позволял себе расслабиться, когда они сидели вместе в своём коридоре, на пустом школьном дворе или прогуливались возле Чёрного Озера, Теодор чувствовал, как ему хочется больше. Он хотел её близости. И, как бы он ни пытался этого избежать, чувство было всё более сильным. Он не знал, как бороться с этим. Как можно бороться с самим собой и подавить это нежное чувство, робко занимающее место в его сердце? Возможно, раньше бы он смог безжалостно подавить, вырвать из груди это тепло, но не после встречи с Луной. Он больше не мог скрывать свои чувства, но не знал, как сделать первый шаг в этом новом для него мире.       Незаметно наступил конец декабря, и Теодор вернулся в поместье Ноттов на рождественские каникулы. Но на этот раз, когда он вернулся в пустое поместье, в котором царила тишина, его одиночество стало каким-то особенно удушающим. Дом нисколько не изменился: всё такой же тёмный и холодный, слишком большой и пустой для него одного.       Теодор проводил дни в полном уединении, которое прерывали лишь старые домовики, словно тени шныряющие по гулкой тишине дома. Их существование, как и его собственное, казалось лишённым смысла.       Он бродил по пустым залам, осознавая, как много в этом месте отголосков его собственной души. Это был дом, где никогда не было тепла, где стены, казалось, поглощали каждый звук, каждую эмоцию. Его сердце тяжело сжималось от мысли, что его место здесь — в этой тени, среди холодных комнат, обставленных старинной мебелью.       Иногда Теодор пытался представить Луну здесь, рядом с ним, но не мог. В его мечтах она неизменно затухала, задушенная этими холодными стенами, теряла свой свет.       Он чувствовал себя пойманным в ловушку. Этот дом, его судьба, его семья — всё это казалось таким бесконечно далеким от неё. Далёким от того, что он теперь знал.       Однако он не мог не думать о Луне, о том, как его мир изменился с того момента, как она появилась в его жизни. Каждый взгляд, каждое слово, каждый момент, когда она улыбалась, становился для него значимым. И он понимал, что это место, эта жизнь, эта привязанность к фамилии — всё, за что он так крепко держался раньше, теперь казалось ему неважным.       Теодор пытался укрыться от своих мыслей, но был не в силах спрятаться от них. Он мог бы стать таким, каким его хотел видеть отец, мог бы прожить всю жизнь, стараясь угодить ему. Ключевое здесь: «мог бы». Но всё изменилось, когда появилась Луна.       Он изменился.       Теодор тяжело вздохнул и подошёл к окну, где темнота постепенно поглощала свет. Снег сыпался хлопьями, и в это мгновение он чувствовал себя таким же холодным и пустым. Он снова представил, как это было бы — если бы Луна была здесь, с ним, в этом доме. С её странной прической, её взглядом, полным жизни, надежды и свободы. В её компании он бы не ощущал эту пустоту, этот холод. Она могла бы стать его спасением, но этот выбор был бы настолько чужд всему, что он знал.       В такие моменты Теодор чувствовал, как давление родительских ожиданий, традиций и воспитания заставляют его задыхаться. Он воспитывался так, чтобы стать идеальным наследником, который не подведёт семью, который будет примером для остальных. Но вот он тут — запутанный, терзаемый чувством, которое не имел права испытывать, но испытывал, лелеял в своём сердце. Теодор знал, что эта привязанность может разрушить всё, но у него не было сил бороться с этим.       Он прижал руку к груди, словно пытаясь погасить бушующее внутри пламя. Он не знал, как действовать, как подойти к ней и что сказать. Но он был готов рискнуть. Он был готов забыть обо всех своих страхах и сделать шаг навстречу, даже если это было шагом в неизвестность.       Каникулы прошли, и на следующее утро после возвращения в Хогвартс Теодор направился в их коридор, где всегда встречал Луну. Он был уверен, что она, как и всегда, будет сидеть у окна, ожидая его.       Увидев её издалека, Теодор замялся. Сегодня он собирался подарить ей кое-что особенное. Сначала он думал отправить ей подарок на Рождество с совой, но затем передумал — он хотел вручить его лично.       Он выбрал подарок осознанно — маленькую брошь, выточенную в виде звезды, которая принадлежала его матери. Теодор хотел сказать так много, объяснить, как много она для него значит, но не мог и надеялся, что Луна поймёт — с этой брошью он преподносил ей и своё сердце.       Луна подняла голову, когда он подошёл, своими лучистыми глазами сразу поймав его неуверенный взгляд. Она улыбнулась, выражение её лица было тихим и ожидающим, как будто она знала, что что-то важное должно произойти. Но она не двигалась, не пыталась наполнить молчание. Она просто ждала, и это заставляло Теодора растеряться. Замерев на мгновение, он протянул ей подарок, ощущая, как его рука слегка дрогнула, когда она без колебаний приняла его.       — Это для тебя, Луна, — сказал он, голос звучал тихо, но уверенно. — Надеюсь, тебе понравится. Раньше эта брошь принадлежала моей матери.       Луна медленно развернула упаковку и, едва она увидела брошь, её глаза наполнились пониманием. Она выглядела, как будто бы это был подарок, который она давно ждала. Она посмотрела на него и улыбнулась, заставляя его сердце забиться чаще.       — Она прекрасна, Тео, — сказала она мягко, а в её голосе звучала та же лёгкость, что и всегда. Но в этот момент он заметил что-то новое в её взгляде. Она знала. Конечно, она знала, что его подарок был не просто подарком, но и посланием о его чувствах.       Теодор не мог больше сдерживаться. Он не знал, как это произошло, но в тот момент он почувствовал, как её глаза притягивают его, как весь мир вокруг исчезает, оставляя только их двоих. Он приблизился, не думая, что делает. Он был готов рискнуть. Он, наконец, мог быть собой.       — Луна… — его голос дрогнул, и он замолчал, не в силах подобрать слов, чтобы выразить свои чувства.       Луна не сразу ответила, она просто смотрела на него, и её взгляд был таким теплым и глубоким, что Теодор почувствовал, как колотится его сердце.       — Я знаю, — наконец, мягко сказала Луна. — Я всегда знала.       Она медленно поднялась с подоконника, не отрывая взгляда от его глаз. Она подошла к нему так близко, что их дыхание смешивалось. Теодор почувствовал, как его сердце сжалось, и понял, что это тот момент, который он так долго ждал.       Без лишних слов Луна нежно коснулась ладонью его лица, провела пальцами по щеке, задела нижнюю губу, а затем, всё также не отрывая взгляда, поцеловала его. Это был их первый поцелуй, но он не был ни нервным, ни неуверенным. Он был таким же, как и она: тихим, глубоким, нежным. Тёплый, искренний поцелуй, в котором был смысл, о котором Теодор ещё не знал, но который почувствовал в каждом мгновении. И в этом поцелуе было больше, чем просто страсть. Это была его готовность быть с Лунной, несмотря ни на что.       Когда они отстранились друг от друга, Луна всё так же смотрела в его глаза, и Теодор не понимал, что делать с этой бурей чувств, которая ширилась внутри него, но знал, что Луна поможет ему разобраться.       — Ты — моя луна, — пробормотал Теодор, притягивая Луну в объятия, целуя в растрёпанную макушку.