Чёртов источник

      Как и сказала та женщина, в темницу вскоре заявился человек. По металлической броши в виде птицы Риф определила, что он тоже принадлежал ордену, однако в отличие от караульных не носил плаща. То был мужчина с длинной белой косой. Он макушкой едва ли не касался потолка и благоразумно пригибался, переступая через порог. Тени очерчивали его острые скулы и раскосые глаза. И фигура его, и выражение лица казались очень колючими, так что Риф невольно поёжилась.       — Командор! — отдал честь караульный, с замахом руки отвешивая поясной поклон. Не глядя на него, “колючий” командор поднял ладонь, призывая оставить любезности. Всё его внимание было приковано к двум заключённым. Риф, едва поняла, что угодила в немилость по-крупному, силилась ничем не выдать, что ещё способна дышать. Она вжалась спиной в стену, дрожащими пальцами хватаясь за плед, что не давал ей замёрзнуть, однако всё равно чувствовала, как под рёбрами лёгкий сквозняк тревоги перерастал в метель.       Пускай Орден сохранял секретность в отношении большинства своих дел, всем было известно, что его командором в Чирике был Цулуэла Виафаст. А уж о нём среди людей ходили разные слухи, один страшнее другого. Кто-то рассказывал, как видел, точно Цулуэла голыми руками задушил преступника, оказавшего сопротивление. Кто-то вещал, что якобы у него с Царицей свои договорённости, а потому он и княгиню-то местную и в кош не ставит. Было во всех пересудах нечто общее: никто не желал перейти ему дорогу.       Цулуэла тем временем приблизился к камере, где чахла едва дышащая женщина, и приказал ей подойти. По его тени, бросаемой на ближайшую стену от огня жаровни, Риф определила, что он протянул руку за решетку. Тощую, бледную руку. Послышались шорох и кряхтение: женщина молча подчинилась. Что происходило дальше — одной Богине известно, но воцарившаяся тишина немного успокаивала. По крайней мере, никто не кричал и не молил прекратить пытку.       Время шло, а тень Цулуэлы не двигалась. Как будто даже грудь его не вздымалась, подчинённая дыханию. Приглядевшись, Риф поняла, что его рука вцепилась в лоб женщины, и та, в свою очередь, держалась за прутья решетки, будто готовая в любой момент упасть на колени.       Спустя какое-то время Цулуэла отнял руку и прошептал:       — Сто одиннадцать. — А затем достал из-за пазухи книгу в мягком переплете. Пару раз чиркнув в ней карандашом, он двинулся к Риф. Та невольно отсела ещё дальше, пускай и видела, что женщине не причинили вреда.       Острая фигура Цулуэлы стала перед прутьями. Жёлтые глаза недобро сверкнули.       — А можно отказаться? — Риф опередила чужой приказ.       — Конечно, уже ухожу, — невозмутимо хмыкнул Цулуэла. На его лице не дрогнул ни один мускул, а рука метнулась перед собой, проходя меж прутьев: — Ты подойдешь и простоишь здесь столько, сколько мне потребуется.       И после этих слов под рёбрами Риф вдруг затеплилась вера в сказанное. Будто ей только что сообщили, что небо голубое, а трава зелёная. Она неожиданно для себя встала, теряя укрытие из старого вонючего пледа. Ноги будто сами потащили её к Цулуэле, и когда до решетки остался один шаг, тело замерло. Риф краешком сознания заподозрила, что виной всему чары, и чужеродная вера в груди колыхнулась, уступая место страху. Не иметь власти над собой оказалось жутко настолько, что с щёк спал последний румянец.       Цулуэла заметил это и добавил:       — Ты не будешь бояться.       И страх как рукой сняло. Риф снова поверила в сказанное. А когда бледная рука коснулась её лба, невольно закрыла глаза. Она стояла чуть ссутулившись и сжимая кулаки от холода, как вдруг почувствовала, будто в её сознание кто-то проник. Будто мыслей в голове стало в два раза больше, а тёплые воспоминания о еде, котах и выступлениях в труппе смешались с чьим-то серым монотонным голосом:       — Глубоко. Нужно глубже. До предела.       У Риф не вышло забояться. Всю её накрыло негой спокойствия, тело не слушалось, став крайне податливым. На лбу всё ещё покоилась холодная рука Цулуэлы. Следя за чужеродным сознанием в своей голове, Риф поняла, что вспоминает детство. Картинки, где отец учил её жонглировать, сменялись на те, где она впервые сама покупала в лавке побрякушки. Вдруг воспоминания вытеснило нечто более чувственное. Будто её пытались вывести на эмоции, взывая к потаённым страхам и желаниям. Риф взбесилась. Это ж надо иметь наглость так по чужой голове рыскать! Спокойствие, коим её зачаровали, заколебалось, и Цулуэла, тоже чувствуя это, отнял руку.       — Чертяка пеньковый! — вырвалось из Риф, когда её перестала сдерживать неведомая сила. Она попыталась вцепиться в чужой ворот, чтобы затем огреть наглеца лобешником в нос, но в глазах потемнело от перенапряжения и руки провалились в пространство меж прутьев. Риф звонко треснулась головой о решётку.

***

      Кажется, с тех пор, как её домра звучала в одной из таверн Чирика, прошло несколько дней. Риф не видела солнца, не видела людей, кроме сменяющих друг друга караульных, и постепенно теряла самообладание. После визита Цулуэлы им, двум бедным заключенным, принесли новые одеяла. Те были чистыми и мягкими, так что Риф с упоением вдохнула исходящий от них запах свежести. Женщину, что ежечасно кашляла через стенку, звали Коей. Она попала сюда около месяца назад, и была не прочь поделиться тем, что здесь видела.       — Приходит этот дрыщ раз в два-три дня, и мучает всех колдовством. Что в головах ищет — хвой знает, я обычная крестьянка, — с этими словами Коя зачавкала вяленым мясом, которое им любезно приносили по утрам. Возможно, именно такое пропитание не заставляло её слишком много жаловаться на жизнь.       Риф слушала её, стараясь жевать как можно медленнее, смакуя вкус еды так долго, как только позволяла порция. Волосы её давно сбились в колтуны, а рядом не было даже простецкого гребня.       — Недафно освофодили Ташку, — продолжала Коя, — до него фыпустили ещё девчонку. Боюсь, и меня скоро прогонят, — слышно было, как она с трудом сглотнула. — А жаль, мне бесплатный кров по душе.       Вдруг послышался скрежет двери вдали коридора, а за ним шарканье массивных сапог. Так имел привычку передвигаться местный здоровяк, едва умещавшийся в дверные проёмы.       — От чёрт, — Коя проглотила последний кусок мяса и, судя по звуку, заторопилась отойти прочь от решетки. — От кто меня за язык тянул, тьфу!       Здоровяк тем временем поприветствовал караульного мрачным кивком и грозно бросил, стоя напротив клетки Кои:       — На выход.       А когда та начала что-то невнятно бормотать, зашёл внутрь и схватил её за ворот. Точно пушинку, он потащил Кою по полу вдоль коридора, и Риф впервые разглядела свою соседку: волосы её были седы и редки, в то время как щёки — впалы. Худые руки слабо сжимали край одежды, за который её волокли прочь. Риф подалась вперёд, не веря, что лишится собеседницы. А если её вели на смерть?       — Коя! — последнее, что успела выкрикнуть Риф, прежде чем дверь вдали захлопнулась.       — Ну тише, — гаркнул караульный, зевая и переминаясь с ноги на ногу. — Всё с ней будет нормально, не кипишуй.       — И куда её?       — На волю.       Риф шмыгнула носом.       — А меня когда?       Караульный не ответил. Только принялся разглядывать свои ногти, оттирать с рук грязь, поправлять блестящее на пальце кольцо. В темнице стало ещё тише, чем было. Не слышалось шуршание из-за стенки, а оттого на душе становилось всё тоскливей. Риф совсем приуныла и попробовала снова:       — Я вам трисотый раз говорю, дайте домру. Или я от скуки начну читать рэп. Караульный перестал теребить жиденькие косички, свисающие по обе стороны лица, показательно откашлялся и сказал:       — Ну во-первых, “трёхсотый”. Во-вторых, не велено ничего отдавать. Придёт командор, у него спросишь. Если сумеешь. В-третьих, что такое “рэп”? Риф в ответ оттянула пальцем нижнее веко, высунула язык и издала звук, похожий на нечто неприличное.       — Ритуал по Эзгнанию Прибыли. За ритмичные стихи меньше всего платят.       Караульный изогнул бровь, и Риф на одном дыхании произнесла:       — Эй, йоу, я сварю из ваших рож       Отвратительнейший борщ       Когда пустите из клетки,       Я пущу вас на котлетки, йоу.       Некоторое время караульный молчал, тупо выпучив глаза и осмысляя сказанное. А затем выдал:       — Я б за такое не то, что не платил, я бы за это порол. Сильнее оскорбить музыкальное искусство невозможно.       Риф, принимая вызов, уже открыла было рот, чтобы ещё что-то сочинить, но караульный замахал руками:       — Цыц, Богини ради. Переговорю я о твоих вещах.