Кровь и пыль

В маленьком военном госпитале, укрытом от постоянного грохота артиллерийских ударов лишь шаткими стенами, работал врач по имени Джон. Он был известен среди солдат своей хладнокровностью и профессионализмом. Неумолимый, строгий, порой даже жестокий в своих словах, он не терпел беспечности и презирал тех, кто попадал на операционный стол по собственной глупости.

Лололошка оказался именно таким пациентом.

Он был солдатом, добровольцем, рвавшимся в бой с самой первой возможности. Молодой, смелый, порой до безрассудства. Окопная жизнь закалила его, но не научила быть осторожным. Он допустил ошибку, и за неё пришлось дорого заплатить. Когда Джона вызвали в операционную, ему сказали, что этот солдат едва жив. Шальная пуля врага угодила ему в грудь, пройдя опасно близко к сердцу. Джон не хотел его спасать. Не потому, что не мог, а потому, что знал: такие, как он, слишком быстро возвращаются на передовую и снова оказываются на его столе. Или уже в морге. Но он взялся за дело, потому что иначе не умел.

***

Лололошка пришёл в себя спустя несколько дней. Первые секунды он не мог понять, где находится. Белый потолок, запах антисептика и приглушённые голоса за тонкими стенами дали ответ раньше, чем сознание успело полностью проясниться. Госпиталь. Значит, он выжил. Дверь в палату скрипнула, и в проёме появился Джон. Его лицо выглядело расслабленным, но во взгляде читалось нечто большее — усталость, раздражение, а, может быть, и лёгкое разочарование. — Очнулся, — констатировал он, подходя ближе. — Похоже на то, — Лололошка попробовал сесть, но резкая боль заставила его застонать. Джон покачал головой, вздохнув: — Не удивлюсь, если ты снова решишь вскочить и побежать в бой, как только перестанешь чувствовать боль. — А ты не веришь в храбрость? — Я не верю в глупость, — резко ответил он, меняя повязку. Его руки работали быстро, чётко, но когда его пальцы коснулись кожи Лололошки, тому показалось, что в этом прикосновении было что-то ещё. Что-то, что сам Джон пытался скрыть. Прошло несколько недель. Лололошка восстанавливался, а Джон приходил к нему каждый день. Поначалу он говорил только по делу: осматривал швы, менял бинты, колол лекарства. Но с каждой новой встречей молчание между ними наполнялось чем-то большим, чем просто врачебным долгом.

***

Лололошка начал замечать мелочи. Как Джон задерживает руку на его плече чуть дольше обычного. Как его голос смягчается, когда он говорит с ним. Как его взгляд становится задумчивым, когда он думает, что никто не видит. Однажды, вечером, Лололошка вышел на крыльцо госпиталя, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и увидел Джона. Он стоял, прислонившись к деревянной стене, курил и смотрел в темноту. — Вредная привычка для врача, — заметил Лололошка. Джон даже не вздрогнул. — А ты уже достаточно здоров, чтобы снова рисковать своей жизнью? Лололошка шагнул ближе. — Почему ты так холоден ко мне? Джон выдохнул дым, посмотрел на него, и в этот раз в его взгляде было нечто другое. Не гнев, не разочарование. Страх. — Потому что не хочу привязываться. Лололошка нахмурился. — А если я не умру? Джон молчал. — Если я выживу, — повторил Лололошка, делая ещё один шаг. — Если я вернусь? Джон отвернулся.

— Тогда это будет проблемой.

***

Время шло. Лололошка пошёл на поправку и всё чаще стал говорить о возвращении на фронт. — Ты не готов, — сказал Джон однажды, когда Лололошка в очередной раз завёл разговор о том, что хочет вернуться в окопы. — Ты же знаешь, что мне всё равно. — А мне не всё равно, чёрт возьми. Лололошка застыл. Это был первый раз, когда Джон сорвался. Они стояли в его кабинете, и воздух между ними был натянут, как тугая струна. Лололошка впервые видел его таким — злым, раздражённым, почти... напуганным. — Мне не хочется снова зашивать тебя, — продолжил Джон уже тише, — и знать, что в следующий раз я могу не успеть. Лололошка смотрел на него, вслушивался в эти слова, в этот незначительный, почти невидимый, но такой важный намёк. — Тогда скажи, что я тебе важен. Джон замер. И спустя несколько секунд прошептал: — Ты важен.

***

Война не прощает слабости. Джон знал это лучше, чем кто-либо. Десять лет в медицине, пять из которых он провёл в военных госпиталях, научили его не привязываться. Он зашивал тела, которых на следующее утро уже не было среди живых, закрывал глаза тем, кого спасти не успел. И всегда оставался холодным, профессиональным, ровным, как лезвие скальпеля. Он думал, что сможет и дальше так жить. Но потом появился он.

Лололошка.

Раненый, но не сломленный. Слишком молодой для войны, слишком живой для окопов. Он не должен был задержаться в госпитале надолго. Джон знал это с самого начала: солдаты приходят и уходят, а врачи остаются. Ему не следовало обращать на него внимания больше, чем требовала работа. Но почему-то в этот раз всё пошло не так. --- С самого начала Лололошка раздражал его. Слишком улыбчивый, даже когда почти не мог встать с койки. Слишком упрямый, когда Джон говорил ему не двигаться. Слишком болтливый, несмотря на слабость после операции. — А ты всегда такой хмурый? — однажды спросил он, когда Джон перевязывал его раны. — Только с теми, кто не умеет ценить свою жизнь, — ответил Джон сухо. — Звучит так, будто тебе не всё равно. Он замер на секунду, но тут же продолжил работу, не подав виду. — Ты пациент. Я врач. Это моя работа. — Конечно, — ухмыльнулся Лололошка. Этот разговор должен был кончиться здесь. Но почему-то слова Лололошки застряли в голове.

Не всё равно?

Чушь.

--- Обычно пациенты были для него как цифры в отчётах: номер койки, список симптомов, план лечения. Но этот проклятый солдат не укладывался в его привычные схемы. Лололошка говорил с ним так, будто они были равны. Будто война не стояла между ними. Будто он видел в Джоне не только врача, но и человека. Это сбивало его с толку. Джон начинал замечать детали, которые не должен был замечать. Как Лололошка чуть прикусывает губу, когда сосредоточен. Как его взгляд меняется, когда он думает, что за ним никто не наблюдает. Как он всегда старается скрыть боль, даже если очевидно, что терпит на пределе. Джон не хотел этого.

Но с каждым днём внутри него росло что-то, что он не мог остановить.

. . . Однажды ночью, когда госпиталь накрыло артиллерийским обстрелом, Джон сделал ошибку. Всё случилось быстро: взрыв, треск разлетающегося стекла, крики. Снаряд упал недалеко от палат, и в госпитале началась паника. Джон, как всегда, действовал автоматически: помогал, бинтовал, накладывал жгуты. Но когда ворвался в палату Лололошки, замер. Тот сидел на кровати, застыв в напряжённой позе, его кулаки сжимали одеяло, но на лице не было страха. — Жив? — выдохнул Джон, сканируя его взглядом. — Пока да, — отозвался Лололошка, но голос его был непривычно серьёзным. И только тогда Джон понял, что первым делом бросился именно к нему. Не к тем, кто был тяжелее ранен. Не к тем, кто действительно нуждался в экстренной помощи. К нему. Лололошка смотрел на него, будто что-то понимал.

И Джон понял это тоже.

Всё стало хуже.

После той ночи он начал избегать Лололошку. Задерживался в операционной, даже когда мог уйти. Оставлял осмотры младшим медикам. Искал причины не заходить в его палату. Это должно было сработать. Но Лололошка не был из тех, кто сдаётся. — Ты избегаешь меня, — сказал он однажды, когда всё-таки перехватил Джона в коридоре. — У меня работа, — ответил Джон ровно. — Это не причина. — Это единственная причина. — Тогда почему ты больше не смотришь мне в глаза? Джон сжал кулаки. Это было слишком. Слишком опасно. — Потому что ты солдат, а я врач. — Он говорил холодно, с нажимом, как ставил диагноз. — Мы с тобой — две параллельные линии. Лололошка усмехнулся. — А ты уверен, что они не пересекаются? Джон ничего не ответил. Потому что уже знал ответ.

***

Он принял это окончательно в тот день, когда Лололошке стало хуже. Рана, которая должна была зажить, вдруг начала воспаляться. Температура подскочила, лоб горел. Джон не отходил от его койки всю ночь, сменяя компрессы, вводя лекарства, даже когда младший персонал говорил ему, что он слишком перегибает. — Он справится, доктор. Вам нужно отдохнуть. — Нет, — ответил Джон, даже не посмотрев на них. Не мог. Он не мог оставить его. Не мог потерять. И только когда на рассвете лихорадка наконец начала спадать, он понял, что проиграл эту битву.

Он уже давно проиграл.

Когда Лололошка очнулся, он увидел, что Джон сидит рядом, уставившись в одну точку. — Ты выглядишь ужасно, — прохрипел он. Джон поднял голову, его глаза были тёмными от усталости. — Я видел тебя и в худшем состоянии, — буркнул он. Лололошка усмехнулся, но тут же поморщился от боли. — Значит, я всё-таки выжил? — Да. — Ты рад? Джон не ответил сразу. А потом тихо, почти не слышно, произнёс: — Да. Лололошка замер. Это было не просто «да». В этом слове было всё: страх, тревога, усталость. И ещё что-то, что Джон больше не мог отрицать. — Ты… — Лололошка сглотнул. — Ты действительно… — Да, — повторил Джон, закрывая глаза. Он больше не мог лгать. Он больше не мог бороться. И когда Лололошка осторожно коснулся его руки, Джон не отстранился.

Лёд треснул.

И уже не было пути назад.