Зарисовки

      Я помню, как в начальной школе кусал своего соседа по парте - такого худощавого, но не болезненного мальчика с тёмными жиденькими волосами.       Вот убей, не помню как дошло до этого. Как такое вообще могло начаться, но отчётливо помню, как на уроке я совершенно спокойно мог взять его свободную руку и прикусить кожу и мышцу на ладони у большого пальца, пожевать её, помять. А самое главное, что Н. как писал свою математику, внимая каждое слово визгливого учителя, так и дальше чиркал карандашом по бумаге. Будто эта сцена малого каннибализма была обыденной. Она и была обыденной.       Только когда я действительно сжимал челюсть, будучи резко охваченным желанием прокусить, он выдёргивал руку. Помню, как иногда со стуком и обидой на мордашке ударял меня по голове или плечу, а я только тупо улыбался ему, смотря в карие глаза, спрашивая, не сильно ли он обижается на меня.       Помню случай, как я однажды до крови прокусил ему запястье, кажется. Не помню. Помню, как он просил этого не делать, как ему был очень больно, и как он очень сильно разозлился, что-то мне сказав, на что уже обиделся я. Но ещё больше я обиделся на самого себя, ведь прекрасно понимал, что это ненормально - кусать других людей. Болезнь какая-то, неадекватное поведение. Помню, как боялся до тряски и слёз, что он всё-таки расскажет всё учителю или родителям, как меня вызовут в школу и все на меня будут смотреть как на сумасшедшего. Особенно родители.       И тогда я окончательно решил, что я больной, и Н. лучше держаться от меня подальше, и мне от него тоже, если я не могу контролировать свои порывы самостоятельно.       Боже, это были начальные классы - мне одиннадцать лет, а я уже рассуждать мог. Не, ну это же действительно было логическое рассуждение.       Решив про себя, я тогда не стал дожидаться Н. в раздевалке, ушёл сразу. Но пошёл почему-то тем же путём, что и с ним ходил, хотя у меня было ещё 6 вариантов как дойти до дома, а у него нет. Будто ждал, что догонит.       Догнал. У мусорных баков, где обычно мы расходились в разные стороны. Спросил, почему я его не подождал, что я обиделся на него, что ли. Я тогда впервые перед кем-то искренне извинился, чувствуя вину. Я прямо выложил ему свою логику и намерение разорвать нашу «дружбу» для его же блага, ведь я делаю ему больно, физически больно.       Всё это время он смотрел на меня свысока, так как был на полголовы выше, удивлённо и даже возмущенно, а потом спросил, что в конце концов со мной творится, заверяя, что всё нормально.       Помню, после объяснения я впервые кинул ему «пакет», вместо «пока», чувствуя странную радость от признания своей вины, какое-то мазохистское удовольствие от унижения самого себя.       После я, очно закончив этот год, уехал далеко-далеко, более ни разу ни с кем не общаясь из этой маленькой сельской школы, хотя я был там относительно популярным, так как знал математику и был в каждой бочке наглой затычкой.       Но в последний год моего обучения мне вновь пришлось вернуться в эту школу, так как мы вновь вернулись в это глухое село. И там всё ещё учился Н. Он вообще не изменился.       Мы не стали друзьями как прежде, мы вообще не контактировали и не обращали внимания друг на друга, так как я не был абсолютным новеньким и «интересным субъектом». А после уже окончательный роспуск и вновь наш переезд.       Но я до сих пор задаюсь вопросом - чисто из-за интереса - не рассказал ли Н. кому-нибудь, что в детстве постоянно ходил весь искусанным своим конченным одноклассником, и что иногда сам с твёрдой улыбкой протягивал тощее запястье к чужим губам.