Урок усвоен...

«Бог тебе судья — собственный веселый «изуверский» хохот да озорной бесовский прищур заставляют губы растягиваться в кровожадной ухмылке. Как не смаковать — как не наслаждаться этим чудесным моментом — истины или мести, оценивая долгожданный, смонтированный, как нужно именно ему ролик с героиней последнего испытания. — Бог все видит, Ангелина» «Геля.» Череватый смеется как и там, в видеоролике, беззаботно отхлебывая чай из стоящей на журнальном столике кружки. Круто, круто получилось! Охуенно, можно сказать! Этому зазнавшемуся долбанату Краснову теперь никто больше единицы не поставит! Как, впрочем, и этой завистливой лицемерной бабоньке. «Тройку» она влепить ему, блять, решила! «Видит» она так, видите ли! Художница недоделанная! Злость кипела и плавилась в нем, точно свинец в печи на металлургическом заводе — на том, что когда-то пахал его батя. И ведь он тоже пахал — с огнем, с душой, сука, с полной самоотдачей! И она должна была это увидеть! Он же ничуть не слукавил на интервью у «Алёны, блин!» — Изосимова действительно сильнее их всех вместе взятых! Но, видимо, купилась. Видимо, продалась — организаторам этим, Шепсам за две десяточки. Другого объяснения нет. А значит, все справедливо! Значит, пусть огребает — от него, от его фан-базы и проектного «любовничка» Левина, который не дурак далеко — и знает, что сможет выйти в финал только благодаря «дружбе» с ним. И это будет прекрасно. Значит, вдвоем там будут стоять. Раз уже Геля так проебалась. Раз не сумела своей далеко не пустой головушкой «допетрить», что без него ей нихуя не светит — и не светила бы даже эта ебучая «Битва сильнейших», проявись ее «сучность» немногим раньше… Зеленый квадратик «ватсаповского» уведомления заставляет чернокнижника озадаченно нахмуриться. Надо сказать, данной сетью Череватый пользовался нечасто. Туда ему писали в основном родители, теща с тестем, соседи по дому — в общем, те, кто еще не знает про «телегу», «ВК» и «инсту». Конечно, бывают и случаи-исключения, но… Что-то Владислава здесь настораживает. Что-то, что заставляет молодого человека дотронуться рукой до подбородка — и открыть злополучный чат с неизвестным. «Здорова, придурок! — начало, конечно, обещает многое. И, безусловно, требует попкорна! Впрочем, он наверняка бы встал поперек горла — после следующего прочитанного им, сообщения. «Я — новый мужчина Ангелины. Теперь слушай и уясняй: еще раз откроешь свой поганый рот в ее сторону, питаться будешь через дырку в желудке. Арбайтен?» — Ух дает, блять, бабонька! — Череватый, конечно, все понимает. Даже более чем, наверное. Череватый не может удержаться от демонического сумасшедшего хохота — который взрывает его, точно атомную бомбу. — Ты ебанулся, что ли? — до того преспокойно укладывающая Леву супруга тотчас же показывается в проеме. — Он только уснул… — Ой, тут такой анекдот, вообще, — Владик никак не может угомониться. Как, впрочем, понять, откуда у этого ебаната мог оказаться его номер — но это уже другой вопрос. — Че там такое? — Лена в мгновение ока оказывается рядом с чернокнижником, уже уверенно печатающим «бабонькиному мужичку» ответ. «Уважаемый, успокойтесь. Я понимаю, что вас из психлечебницы только что выписали — грядет весна, у всех обострение. Но, во-первых, у Ангелины нет никакого мужчины, хахаля, и прочих существ с соответствующими половыми признаками. Во-вторых, я буду говорить то, что я хочу и тому, кому посчитаю нужным. До встречи на канале ТНТ. О, великий фанат Изосимовой!» — Да фанаты заебали, — обыденно отвечает он, нажимая на легендарную зелёную стрелку. — Точнее, не мои. Изосимовой. Чего только не придумают, чтобы бабоньку свою спасти от праведного гнева «родственничков» — да уж. Фантазия у людей безгранична. В кумиршу свою пошли. Будто Влад ее не видел в понедельник — в готзале, где узнал свои «очень справедливые» оценки. Будто Влад не почувствовал бы у нее мужика — если бы он существовал, конечно, не только в ее влажных фантазиях. Впрочем, быть может, это и есть она? Подозрения подкрепило — укрепило до состояния гранитных плит на любимом «Троекуровском» следующее, «притопавшее» от того же «лица» сообщение. «До встречи? Ты знаешь, гаденыш, это прекрасная идея! Завтра, в «Пионе», на Кутузовском. В семь. Вот и посмотрим, кто у Ангела есть, а кого нет.» «Тоже мне, нашел Ангела, блять!» — неприятное чувство жжет и свербит под ребрами, упрямо не давая покоя. Черт! Но этого же просто не может быть! Он же очень нехуевый экстрасенс. Значит, он не ошибался тогда, как не ошибается и сейчас. И ему, «на голубом» глазу, наяривает сообщения сама Ангелина — а у кого еще, из ее фанатов, может быть номер Владислава? «Из ее фанатов!» Ха! Это он погорячился, конечно. Но бабонька перешла на крайние меры. Стало быть, бабоньку нужно проучить — впрочем, ей вряд ли будет мучительно больно. Скорее, мучительно стыдно — но «Битва сильнейших» научит позориться и похлеще. «Окей. Жди меня. «Ангел». — Ты реально ебанулся что ли? — любимой жене сия затея приходится совсем не по нраву. — А если там псих какой-то? Если он тебя покалечит? — Да брось, Ленок, — весело отмахивается Влад, убирая телефона от греха подальше. — Это Изосимова развлекается. Думает, напугает меня и я видео запишу с извинениями. Нашла дурака! Уверен, завтра приду — а там никого не будет! Попомни мои слова! — А если всё-таки будет? — Ну, неплохо. Пообщаемся, значит, проясним ситуацию. Расслабься, зай, — Владислав притянул Елену к себе, нежно целуя в лобик и, чуть тише уже, добавляя. — Нет у нее никого… *** — Может, всё-таки не пойдёшь туда? — продолжает волноваться Лена, любезно вызвавшаяся сопроводить — проводить его до места назначения. — Мало ли. — Лен, да не парься ты! — Череватый откидывает на водительское сидение нехило так перетянувший все органы ремень безопасности, уверенно открывая серую дверь их семейной «Хонды». Все будет «окей». Толик обещает! «Ну что, бабонька. Посмотрим, что у тебя за «мужик». Поздний почти февральский вечер совсем не радует теплой погодой и хорошей видимостью. Да, место, конечно «инкогнито» выбрал подходящее. Сделать это нужно еще постараться — с учётом того, что проспект отнюдь нельзя назвать мёртвым и безлюдным. Есть же в Москве такие места… Впрочем, ему сейчас главное сделать эти пару шагов — а там уж полупрозрачная белая дверь впустит его в светлый, теплый, совершенно безопасный мир — в котором, кроме того, можно неплохо подкрепиться… — Ну привет, долбаеб! — чуть вытянутое суровое, искривленное какой-то нечеловеческой злобой лицо успевает промелькнуть в неярком свете фонарей прежде, чем резкий, вполне себе внушительный по силе и очень, сука, болезненный удар в живот заставляет чернокнижника согнуться пополам. Затылок также взрывается болью — не смертельной, но едва ли терпимой. Похоже, этот урод схватил его за волосы! Из груди вырывается яростный, почти звериный стон, а виски атакует единственный, явно не соответствующий ситуации вопрос, который все же вырывается из горла глухим невыразительным хрипом. — Че за хуйня? — Сам ты хуйня! Сатанист ебанный! — новый удар приходится куда-то на область солнечного сплетения. Дыхание, кажется, пропадает навсегда, а перед глазами появляются те самые предвещающие визит в Толикову обитель темные пятна, но прежде чем обессиленно опуститься на пятую точку, Владислав вдруг обнаруживает в себе способность сделать тугой судорожный выдох. Он оборачивается каким-то припадочным кашлем. Череватый инстинктивно закрывает рот ладонью — на которой обнаруживает затем подозрительно темные пятна. Сука, это кровь! — Меня зовут Игорь Валерьевич! — мужчина подходит к сидящему на снегу чернокнижнику, и последний имеет «долгожданную» возможность разглядеть невольного «противника» получше. Коренастый, в черной беретке, да и старше ее лет на десять. По виду — так уж точно. Ну и вкус у тебя, бабонька. И что ты нашла в этом старом пердуне? Впрочем, спарингует он неплохо, сей данности не отнять. Только хитрая ли задача нападать вот так, слёту? Был бы он, Владислав, наготове — навалял бы так, что тот по льду бы кости собирал. — Ты понял меня, ублюдок? — пинает — под самую пятую точку, околевшую почти от холода. Зато не больно — ну, почти. — Будешь и дальше пиздеть про Ангела — сам к ангелам отправишься. Или к кому ты там заслужил, бесовод… — Что здесь происходит?! — Череватый все же не может удержаться от счастливой искренней улыбки. Леночка. Как же хорошо все-таки, что он прихватил с собой жену. Она и коня на скаку остановит, и на разборки с хер знает кем за тобой пойдет. И этого «хер знает кого» отхуярит маленькой дамской сумочкой так, что тот быстренько с «места преступления» сольется, крича еще что-то про «сумасшедшую бабу». Жаль, что, конечно, навалять не получилось — хотя бы за оскорбления Лены. — Зай, ты как? — любимая жёнушка тотчас же подбегает ему, предлагая влажные салфетки и всякие ништячки для уменьшения боли. — Может, «скорую» вызвать? — Да не, так доедем, — невнятно прохрюкивает молодой человек, все-таки вытирая лицо так заботливо протянутой ему салфеточкой. — Нормально все, Лен. Нормально. — Надо в полицию на него написать. Он же уголовник, уголовник явно! — распаляется сидящая теперь за рулём Елена. — Это ж надо… Средь бела дня! Сейчас побои снимем — и сразу же в отделением поедем. — Лен, давай домой лучше. Сейчас меньше всего хочется этих разборок, — Череватый морщится, не убирая ладони с живота, пульсирующего дикой неумолимой, почти адской болью. Но эта боль никак не может равняться с другой — той, что плотно засела на уровне не солнечного сплетения даже — сердца, которое у него из груди вырвали и ногами растоптали до каши кровавой. И не «Рембо» этот растоптал престарелый даже. А неожиданно падкая до седовласых пердунов бабонька. Ну вот неужели она реально с ним спит?! Из груди рвется дикий, сейчас отдающий физической болью смех. Бред какой-то! Этого же просто не может быть! Наверняка фаната какого-то попросила, а тот и стараться рад. Да! Точно! Только вот Влад не может окончательно успокоить себя этой мыслью. Влад не может не набрать Ангелину — дома уже, когда Ленка уходит кормить сына. Бабонька не берёт. Второй гудок, третий, четвертый. Череватый думает послать эту стерву ко всем дружкам Толиковым, но на том конце провода, наконец, слышится обволакивающий, пробирающий до мурашек, кажется, немного заспанный голос. — Владислав? — Ну здорова, бабонька! — чернокнижник не может не признать легкой, безудержной, на миг завладевшей сердцем эйфории. Узнала-таки. Не стерла номер-то. — Ты реально кукухой поехала? Я все понимаю там — непрогляды, оморочки, «тройки» за круто пройдённое испытание. Но натравливать на меня своих бугаев-фанатов — это как-то слишком, не находишь? — Что, каких фанатов? — а бабонька, кажется, реально не выспалась. Игорек не дал, что ли? Или очень даже дал? — Ты несёшь чушь. Если мои поклонники пишут тебе гадости — это, знаешь ли, их право, а не моя личная прихоть. Ты сам головой там ударился, что ли? Череватый смеется. Громко, почти истерически. Жаль, что не так, как она — бесов не хватает. — Ударился я! Ударился! Да меня тут в фарш чуть не измесили! Игорь Валерьевич этот твой! Который номер мой разведал каким-то немыслимым образом! Или будешь пиздеть, что не знаешь такого? Она отвечает… Молчанием? Что ж, ожидаемо. Череватый почти что счастлив — Череватый готов захлопать сам же себе, только напряженную, угнетающую тишину в динамике телефона, разрезает какой-то тяжелый, полный досады и даже… (ярости?) вздох. — Я же говорила ему… Вот же черт старый, — кажется, она действительно зла. Кажется, она действительно в шоке. Кажется, у неё действительно есть мужик — и этот мужик Игорь. И этот мужик отмутузил его почти до кровавых соплей! Глухая, неумолимая, практически животная ярость стремительно наполняет вены. Ему хочется бить, рвать, крушить. Хочется плакать — несмотря на то, что усердными стараниями Елены боль от Игоревых ударов почти сошла на «нет». Вот же суки! Сука! Впрочем, она ничего ему не обещала — да и он ничего не просил… Не понимал, чего хотел-то — а теперь понимать было слишком поздно. — Ты… Извини нас, — после множественных нецензурных ругательств, наконец, произносит колдовка. — И его, и меня тоже. Должна ж понимать была, дура старая, — ее слова слышатся глухо, словно бы через толщу воды. По факту, он не мог винить ее ни в чем. И его — как бы сильно того не хотелось. Как бы отчаянно не ненавидел его всей душой, всем изувеченным телом, всем обливающимся болью сердцем — маленькая, совсем крохотная частичка той самой, капающей кровью, но все-таки честной души твердила о том, что он защищал свою женщину — так, как очень хотел защитить бы он сам, да получалось наоборот всегда. Выходит все очень даже правильно. Выходит, этот чёртов Игорь прав. Выходит, он все же любит ее — и любит нормально так, крепко, что и мешать как-то было бы глупо. Даже жестоко что ли. — Хорошо. Не волнуйтесь, Ангелин. Не волнуйтесь, — он отключает кнопку «соединения», в бессилии проводя рукой по лицу. Слезы литься, походу, не собираются — несмотря на то, что объяснить их себе сегодня было бы максимально просто. Упрямые, тягучие, словно смола, они насмерть застревают в горле, не давая надежды на хоть какое-нибудь облегчение. На хоть какую-нибудь жизнь — несмотря даже на то, что внешне все осталось по-прежнему — сын, жена, «Битва». Что-то сегодня словно бы атрофировалось, умерло в нем — без шанса на воскрешение. Не успев родиться, умерло — вот что ломает и ранит. Вот что гноится. *** Тем не менее, нужно было жить дальше. Принимать людей, вести прямые эфиры, придумывать дурацкие шутки для «родственничков» — ну и, конечно же, приезжать на съёмки «любимых» готзалов, пытаясь не пересекаться взглядами с ней — слава же Толику, что выпуск, а значит и оценивание тройки с ней и Левиным перенесли на следующую неделю. А впрочем, что изменится за это время?.. «Надо поговорить» — неожиданное сообщение от до боли знакомого контакта приходит в тот миг, когда они, изможденные и отыгравшие свои роли на сегодня, вяло складывают свое барахло и разбредаются по домам. «Хорошо. Давай на улице, у ворот» — безлико отвечает чернокнижник, исподлобья (конечно же) поглядывая на сидящую на том конце «комнатки», женщину. Она улыбается — слабо, измученно. А молодым человеком вдруг овладевает та самая, еще слишком свежая злость. Вот урод же, все-таки! Впрочем, кажется, вот и настало время «отпустить» ей все грехи. Анатолий, конечно, не батюшка — но такие «полномочия» ему очень по душе. Вдохновляют очень. Он ждет ее долго. Первая сигарета, вторая. Череватый успевает подумать, что бабонька втихую свалила домой, зачем-то нагло его обманув, пока, наконец, не замечает вдалеке темную, сгорбленную, безошибочно узнаваемую по одной лишь походке фигуру. — Давно ждешь? — с невеселым вздохом спрашивает она, выуживая из сумки пачку «Мальборо». — Бабонька — огонь? — не может удержаться от улыбки Влад, поднося к ее лицу зажигалку — так просто, естественно так. Будто совсем не интимно. — Ты прости уж меня, — с явным раскаянием в голосе начинает она, выпуская во мрак густые белые кольца. — Я не знаю, что и говорить-то в таких случаях, как-то раньше сталкиваться не приходилось… Ты как себя чувствуешь, кстати? — до того стоящая к чернокнижнику в профиль женщина, вдруг поворачивается и молодой человек едва ли не захлёбывается в болотах этих бездонных, безнадёжно засасывающих в себя заботой щемящей, трогательной. Кровоточащей — так, что едва зажившие, казалось, на теле раны вновь начинают ныть. — Да нормально все, Ангелин, — невозмутимо отмахивается Череватый, изо всех своих бесовских сил стараясь не смотреть на женщину. Но не смотреть не получается — получается исподтишка, почти беспалевно. — Вы мне скажите лучше, — коварно щурится он. — Нахуя вы мне «тройку» влепили? Если ответите честно — прощу точно, можете не сомневаться! Лицо Ангелины озаряется счастливой, озорной, молодящей ее лет на двадцать улыбкой. Затем бескрайнюю, таинственную тишину уже опустевшего дворика на Басманной разбивают вдребезги мелодичные переливы искрящегося колдовского смеха. — Ну ты даешь Владик! — Ангелина неспешным шагом доходит до урны, легким движением прощаясь с отслужившей свой срок, сигаретой. — Знаешь, колдовка-то я нехеровая ведь. Знала, что ты опустишься до такой пакости. Вот и решила, так сказать, проучить, — Изосимова возвращается к Владиславу. Изосимова смотрит — коварно, заговорщически, зазывно. Кокетливо смотрит. Кажется, будто она и впрямь флиртует — только секса в этой женщине столько, что флиртует она со всеми, кто бы не вздумал вступить с ней в контакт. И это, на самом деле, обидно. Это пиздец как больно! Да, Толик побери! Ему хочется, чтобы она общалась так только с ним — и от этого желания — от невозможности воплотить в жизнь все, свои самые сокровенные, самые откровенные мечты молодому человеку буквально срывает крышу. Но он, вроде как, понял все и принял. Значит, остаётся выудить из пачки ещё одну сигарету. И выпуская в воздух горькое, давящее, трансформировавшееся в белые табачные облака, напряжение, произнести. — Игоря своего учи теперь, бабонька, — собственный голос кажется каким-то сорванным, мёртвым. — Небось, не все приемы кунг-фу освоил еще. Можете вместе походить, потренироваться. Отпиздите меня перед финалом — глядишь, больше шансов на «Руку» появится. — Да бросила я его, бросила, — взирая на чернокнижника со снисходительным, практически материнским сожалением, отвечает женщина. — Боевым искусствам пусть без меня учится. — Как — бросила? Правда, что ли? — Череватый не может сдержать придурковатой, слишком, слишком широкой улыбки, замечая в беспросветной до того ночной дали яркие предрассветные звёзды. — Вот это поворот, блять! — Да мы встречались то буквально неделю. Со вторника, что ли, — она задумчиво щурит лоб, а Влад понимает вдруг, почему не почувствовал его на съёмках того готзала. — После того, как ты позвонил, мы поругались жутко. Сказать, что я была в ярости — это ничего не сказать. А как я злюсь — ты сам знаешь. Лампочки мигают, штукатурка сыплется, — Ангелина усмехается, глядя на него тепло, нежно почти. По крайней мере, в это так хочется верить. — Он же тебя чуть не покалечил! А зачем мне нужен человек, который бьет людей? — Так-то да, — чернокнижник опускает глаза, угрюмо разглядывая свои ботинки. Странное, до одури паршивое чувство ядовитой змеёй заползает в сердце. Нет, это все хорошо, конечно. Только, выходит… Она выгнала Игоря из-за него! Приятно, эго ликует, конечно. Только ведь… Да, Череватый не хотел — всеми фибрами души своей не хотел, чтобы они были вместе, но и судьбу ломать бабоньке не собирался вовсе. Эта женщина все-таки заслуживает счастья — если по правде, по-человечески. И этот Игорь вполне мог ей его дать. — Погорячились вы, наверное. Он не ангел, возможно. Но я, наверное, ещё хуже буду. — Да вы оба — дебилы, — вздыхает она, отворачиваясь. — Один кулаками машет — налево и направо. Другой — вместо того, чтобы прямо сказать о чувствах, выкладывает в сеть всякие помойные видео… — О чувствах? — Владислав, кажется, забывает как дышать. Владислав не может поверить. Владислав в мгновение ока оказывается напротив женщины, пытаясь отыскать ответ в болотных, печальных, сейчас потерянных до жути очах. — Ангелина… — Зачем я сказала это. Дура! — взволнованно кусает губы она. Ох, обветрятся на морозе они! Но так ведь не пойдет! Надо же немедленно что-то делать! Надо аккуратно уместить ее лицо в своих больших ладонях — а затем, наклонившись, также трепетно, робко коснуться ее губ своим — не нарываясь, не требуя, а спрашивая разрешения… — Дурак! — эх, недолго музыка играла. Конечно же, она отталкивает его, возмущённо упираясь руками в плечи. Спасибо еще, что по щекам не бьет — от Игоря ведь, в этом плане недалеко ушла на самом-то деле… — Увидеть же могут, ну! — опасливо озирается по сторонам Ангелина. Но это вопрос решаемый. Считай — не вопрос вовсе. — Так поехали, бабонька! — восторженно, почти как ребенок, восклицает Череватый, безапелляционно обхватывая рукой ее теплую, чуть подрагивающую ладонь. — К-куда ты меня ведешь-то? — забавно возмущается женщина, однако все же покорно следуя за чернокнижником. — Да куда хочешь! Хоть в Париж, хоть на Луну! Хоть в отель шестизвездочный! — молодой человек радостно запрыгивает в машину, поворачивая ключ в замке зажигания. — Ты реально дурак, — уже не серчает — хохочет она, смехом своим перламутровым салон наполняя точно пустыню водой родниковой. — Почему я тебе еще не дала пиздюлей? — Успеется, все успеется, — в такт смеется Владик, весело крутая баранку. Пиздюли, так пиздюли. Главное, что бросила она своего престарелого «Кунг-фу Панду» — бросила ради него. Главное, что любит она — и это, пожалуй, единственное, что ему было нужно от этого блядского насквозь прогнившего мира. И у него это теперь есть. Главное, не потерять теперь. Не растерять, не растратить за шелухой никому ненужных склок и снятых на видео, обид. Главное, больше не быть таким дебилом. — А ты молодец, Владик, — словно бы прочитав его мысли, как открытую книгу, нарушает тишину салона Изосимова, поднимая указательный палец вверх. — Урок усвоен. Пять! — Ну нет, Ангелин, я на «десятку» рассчитывал! — от всей души весело хохочет чернокнижник, с нежностью поглядывая на сидящую рядом колдовку. — Ну, это мы по испытаниям будем смотреть, драгоценный мой, — ее голос умиротворяет, убаюкивает почти — но спать сейчас противопоказано категорически! Ему еще нужно благополучно доставить ее до отеля — а там уж, в поте лица «заработать» свою грядущую «десяточку». — От тебя все зависит теперь…