Реакция Серебряного Зеркала

Анна Георгиевна отрепетировано улыбнулась и спросила своего спутника: — Я хорошо смотрюсь, Сергей Владимирович? Молодой мужчина с громоздкой камерой в руках и с улыбкой на лице оглядел её и кивнул: — Как и всегда. Журналистка сверкнула глазами и, вздёрнув носик, пошла к старым воротам. В издательстве Анне Георгиевне предлагали взять интервью в другой обстановке, но она настояла на том, чтобы самой отправиться на металлургический завод, а заодно сделать «живописные» снимки для газеты. Завод внутри казался Сергею Владимировичу более удручающим, чем снаружи. Грязные люди кричали, пытаясь перебить шум; бегали, словно муравьи у гниющего дерева. Фотограф морщился от особенно громких звуков, слегка отставал от журналистки, которая решительно шла к курящему мужчине. Анна Георгиевна вежливо поздоровалась с рабочим, затушившим сигарету, её приятный тембр казался Сергею Владимировичу сейчас глухим. Новый жакет и юбка, скроенная по последней моде, смотрелись на журналистке прелестно, но делали её здесь абсолютно неуместной – если так можно сказать про человека. Сергей Владимирович настраивал камеру, размышляя, придётся ли ему через каждые десять минут протирать линзу от пыли, кружившей в воздухе. Анна Георгиевна начала интервью: — Николай Алексеевич, Вы работаете на нашем заводе ровно 40 лет и являетесь единственным сотрудником, который проработал здесь так долго. Мы бы хотели расспросить Вас о вашей работе и жизни, город должен знать своих героев! Как Вы начали работать здесь? Что Вас сподвигло? Журналистка мило улыбалась, приподнимая брови, – она считала, что выглядит располагающе, когда так делает, – её рука, держащая карандаш замерла над блокнотом. Рабочий немного беззубо улыбнулся, а потом начал не спеша рассказывать о своём юношестве. Сергей Владимирович почувствовал, как его челюсть неровно скрипнула зубами от неприязни – голос рабочего был похож на скрежет жести. Говорил Николай Алексеевич медленно, часто задумывался, махал кистью руки, пытаясь подобрать слова, он иногда «проглатывал» слоги, но иллюзию четкой речи создавал за счёт громкости, которой хватало, чтобы перекричать постоянный шум работающих механизмов. Оказалось, что Николай Алексеевич два года учился в церковноприходской школе, а на заводе стал работать с шестнадцати лет, потому что ничего другого, по его словам, он делать не умел. — А не могли ли Вы нам что-нибудь рассказать про свою семью? Хватает ли Вам времени на жену и детей? Тёмная синеватая кожа с сеткой глубоких морщин будто помялась, когда он грустно улыбнулся. — Если бы мне было про кого рассказывать, — Николай Алексеевич вздохнул, сделав большую паузу, — Жена умерла от чахотки, детей не было у нас, — потом рабочий резко засмеялся, — Она ближе к своему концу жаловалась, что я на заводе совсем слух потерял, из-за постоянного грохота. Но я и половину еёных упрёков не слышывал. Николай Алексеевич вновь засмеялся. Из-за его смеха у Сергея Владимировича замерло дыхание на пару секунд, лёгкие будто сковало. Фотограф мог лишь думать о том, как ему неприятен этот рабочий и весь завод в целом. И как Анна Георгиевна может до сих пор улыбаться ему? Хотя, чему тут удивляться? Дай ей волю, она бы и у коровы интервью взяла. — У вас на заводе стоят строительные леса, здесь ведутся ремонтные работы? И всё же, как показалось Сергею Владимировичу, запал журналистки немного угас. — Ну конечно. Лет так двадцать назад велись, — Николай Алексеевич рассматривал конструкции, будто только сейчас их заметил, — Но их приостановили. Деньги ушли на железную дорогу. — Железная дорога принесла много пользы нашей стране, — Анна Георгиевна перестала что-то записывать в свой блокнот. Николай Алексеевич пожал плечами, и уже не так громко сказал: — Я её никогда и не видывал. Даже не понял, что построилась, живём как жили. Анна Георгиевна растерялась на пару секунд, но она не собиралась отступать от сценария репортажа. — Не могли бы Вы сказать, какова Ваша личная цель работы здесь? О чём Вы думаете, когда приходите сюда с утра? Николай Алексеевич задумался, уставившись в грязный пол. Его пальцы потянулись к карману, видимо хотел закурить, но он отдёрнул руку, начиная говорить. — Когда я только начинал здесь работать, я думал, что это временно, и скоро я окажусь среди красивых людей, которых я видел по вечерам, и стану частью их красивой жизни... Нас многое отделяет от жизни мечты, но я знаю, что общество про нас помнит, вот Вы даже статью в газету напишете! Так что я просто рад приносить пользу, пусть мы работаем не с обществом, а для него, но... Я знаю, что нас ценят как людей. А к лесам строительным мы уже привыкли. Рабочий перевёл взгляд на Анну Георгиевну, она продолжала мило улыбаться ему, однако глаза её выражали что-то другое, как и неподвижные брови. Сергею Владимировичу слова Николая Алексеевича напомнили недавний разговор с его знакомым, который был химиком. Он рассказал Сергею Владимировичу про реакцию серебряного зеркала. При взаимодействии каких-то сложных веществ стенки сосуда плотно облепляются частичками серебра, отчего образуется «серебряное зеркало». Действительно можно увидеть своё отражение, а что внутри сосуда разглядеть не получится. И Сергей Владимирович не понимал, почему Анне Георгиевне так хочется узнать, что там. Фотографу больше нравилось смотреть на продукцию завода, не видя за этим судьбы людей. Никому не нужно узнавать о рабочих, которые переплавили свою жизнь вместе с железом. Есть высшая жизнь, а есть расходный материал. Вдруг Николай Алексеевич резко закашлялся, но это был не кашель, а густой лай. Звук казалось был вызван не сокращением мышц, а исходил из недр живота. Рабочий всё не мог отдышаться, а потом посмотрел куда-то за спину Сергея Владимировича, грозя кому-то кулаком. — Вы простите, я отойду, — сипло сказал Николай Алексеевич, — Ромка, ты что творишь! — было адресовано уже не им. Когда он отошёл, Анна Георгиевна перевела на Сергея Владимировича взволнованный взгляд и, кажется, хотела что-то сказать, но её намерения прервал ужасающий звук. Гул, грохот, скрежет – сразу заложило уши. Заработала большая машина. — Надо сделать фотографию для газеты! — Анна Георгиевна с трудом перекрикивала шум, — Потом надо спросить у Николая Алексеевича, что это. Может быть это индукционная печь, я читала, что их начали поставлять на заводы. Всё случилось слишком быстро. Анна Георгиевна походкой карьеристки приблизилась к машине, оглядываясь на Сергея Владимировича. Журналистка рассматривала машину, пытаясь лучше рассмотреть механизм. Нарастающий жар от машины почувствовал даже Сергей Владимирович, он хотел, что-то крикнуть журналистке, но не успел. Оглушительный скрип наполнил цех. Сергей Владимирович услышал лишь крик Николая Алексеевича: «Отойди, дура!» — а потом густой поток искр полился из машины прямо на девушку. Николай Алексеевич не смог её вовремя оттолкнуть.

***

Прошла неделя с того дня, когда Сергей Владимирович убил человека. Он не пытался скрыться и не подговаривал людей. Просто рабочего никто не стал бы искать, но Сергей Владимирович был готов понести наказание. Он просто хотел заступиться за бедную девушку, и если за правое дело он должен предстать перед судом, то Сергей Владимирович готов. Никто не пытался его оправдать. Процесс был слишком формальным. Сидящие в зале люди просто ждали окончания судебного процесса, но терпеливо сидели. Никто не пришёл его обвинять, лишь прокурор зачитал текст с бумаг, и теперь все ждали ответа Сергея Владимировича. — Анна Георгиевна была... Мы были помолвлены, – эту речь он готовил ещё до начала судебного процесса, – Я не мог поступить иначе. Моя будущая жена лежит в больнице с ожогами, а этот гад!.. Он продолжал доживать свою бесполезную жизнь. Своей безалаберностью он разрушил её карьеру. Как можно было оставить девушку с опасными машинами? – Сергей Владимирович отдышаться перед тем как продолжить, – Шрамы останутся навсегда на её лице, голове и теле. Она не сможет достигнуть своей мечты и работать на телевидении, как журналистки в Америке. Я не оправдываю себя, но я не мог оставить его безнаказанным. Одна никчёмная жизнь – ничто для общества. Я готов понести полное наказание. Взгляды немногочисленных людей были понимающими. Он был героем. Сергей Владимирович знал это и видел по переменившимся лицам, что люди считали также. Он наказал виновного ценной своей свободы. Ради жены. Сергей Владимирович хладнокровно выслушал приговор и позволил себя увести из зала суда. Пока сотрудники заполняли бумаги, а сам Сергей Владимирович ожидал своей участи, к нему подошёл судья. Молча и без лишних движений он снял перчатку и пожал холодную руку убийцы, кивнув. Сергей Владимирович кивнул ему в ответ. Имя Николая Алексеевича так и не прозвучало в интервью – его не выпустили. Его имени не было и на могиле, она осталась безымянной – некому было хоронить. Имя Николая Алексеевича осталось лишь в уголовном деле Сергея Владимировича.