Метод выживания

Камера была холодной, стены — обшарпанными, а свет лампы еле-еле освещал тусклый уголок. В воздухе витала напряжённая тишина, лишь изредка прерываемая скрипом старой двери. Пахом сидел на полу, поджав колени, и смотрел в одну точку, его взгляд был пустым, но внутри что-то пульсировало — желание вырваться, желание быть свободным. В воздухе чувствовалась зловещая атмосфера, характерная для этого места. — Слоник... — тихо прошептал Пахом, глядя на игрушку слона, которую ему кто-то подкинул. Маленький зелёный слон, забытый в углу камеры, стал его единственным другом в этом аду. — Ты понимаешь, слоник? — сказал он, глядя в пустоту. — Я снова один. Всё — снова всё. Как будто в ответ на его слова раздался тихий шум у двери. Пахомов вздрогнул, но не стал подниматься. Он знал, кто это — Епифанцев. Человек, с которым они провели много времени в этих стенах. Он не был другом, но Пахом знал, что в этом месте не бывает настоящих врагов — только выжившие. Дверь открылась. В проёме стоял той самый Братишка, его лицо было скрыто тенью, но в его глазах всё было ясно — неприязнь и насмешка. Он посмотрел на Пахома, на игрушку и усмехнулся. — Ну что, Поехавший, блин, сошел с ума окончательно? Зелёный слоник, опять, серьёзно? — его голос был ледяным, но что-то в этой насмешке скрывало гораздо больше, чем просто грубое отношение. Пахом поднял голову, встретившись взглядом с Вовой Епифанцевым. Он не мог сказать, что это была боль, но чувство опустошения было невыносимым. Вдруг, словно по наитию, Пахом встал на ноги, взял игрушку слона в руки и, смотря прямо в лицо своему бывшему товарищу по несчастью, начал тихо напевать: — Трум, ту-тум, ту-ту-ру-ту-ру-тум Зелёный слоник в наш оркестр пришёл Зелёный слоник наш трубу принёс Когда ребята уходили Зелёный слоник на трубе играл Пум, ту-ту-ру-ту-ту-ту-тум... Ща, подожди... ща... Братишка остановился, и его насмешка исчезла. Пахом продолжал, его голос становился всё более уверенным: — Трум-ту-ту-ру-ту-ту-ту-тум Играл про то, как плохо в клетке жить Про то играл... эм... Играл про то, как плохо в клетке жить Как плохо есть проклятую еду Как плохо всем, а хуже всего Ему, зелёному слонику... Епифанцев стоял в тени, и в его глазах промелькнуло нечто неуловимое. Он знал, что в этих словах было больше, чем просто безумие. Это было искренне. Это была отчаянная попытка Пахома выжить, сохранить хоть что-то человеческое в этом месте. И вот эта песня, простая и наивная, стала его единственным утешением. — Ты серьёзно? — наконец спросил Епифанцев, но в его голосе уже не было той жестокой насмешки. Он как бы смотрел на Поехавшего по-новому, осознавая, что тут, в этом аду, любой способ держаться за жизнь был оправдан. Пахом не ответил. Он продолжал петь, несмотря на то, что его слова могли показаться нелепыми. В этот момент не было ничего важнее, чем этот слоник и его песня. Он пел, потому что это было единственным способом бороться с тем, что с ним происходило. Песню Пахомов спел до конца, и когда он закончил, в комнате наступила тишина. Епифанцев не двинулся с места, но его взгляд стал мягче. — Ну ладно, Поехавший. Ты, конечно, совсем с ума сошёл, но я понял. Слоник, значит, твоя единственная опора, да? — слушатель неожиданно легко усмехнувшись. Пахом стоял молча, его дыхание всё ещё тяжёлое, но он знал, что хоть что-то из этого мира осталось с ним. Слоник не оставит его, как бы ни было трудно. — Да... — тихо ответил Поехавший. — Слоник не оставит. Епифанцев кивнул и, не говоря больше ни слова, вышел за дверь. Пахом остался в комнате один, только слоник и его песня были рядом. И как бы не было тяжело, как бы не тянуло к отчаянию, он знал, что пока он поёт, он всё ещё жив.