Споры при лунном свете

      В отличии от оранжереи ночной балкон Обители залит лунным светом, так что скрыться на нём — особенно если тебя настойчиво ищут — весьма затруднительно. Арман невольно улыбается, заранее предчувствуя её появление, ещё до того, как за дверьми раздаётся топоток изящных туфелек и шорох юбок её роскошного платья. Усилием воли вампир заставляет себя не обернуться, продолжая спокойно осматривать раскинувшиеся пред замком угодья: серебристую в свете луны траву долины, брильянтовую ленту тихой полноводной реки, иссиня-чёрный еловый лес у ущелья… Едва заслышав стук закрывшейся двери, Арман всё же чуть поворачивает голову, обозначая, что заметил, как его одиночество украли.       — Ещё пара таких "случайных столкновений" и я решу, что вы меня преследуете, леди Гвен.       Он не прячет улыбку в бархатистом мелодичном голосе и наслаждается тем, как её взгляд практически осязаемо скользит по его высокой статной фигуре с идеально-прямой осанкой.       — Вы не договорили опять. — леди Гвен не тушуется и не смущается, а идёт прямо в атаку. — Где вы были в начале бала?       Она подходит к перилам балкона, останавливаясь рядом с ним, и, повернув голову, Арман с высоты своего роста наконец может подробно рассмотреть её наряд в свете луны. На Гвен богатое парчовое платье кобальтового синего оттенка с серебряными лентами и россыпью кристаллов в складках юбки и у талии — они мерцают и переливаются даже, когда она просто стоит на месте, и напоминают цветом не то индиго, не то ультрамарин. Открытые плечи нежно оторочены воздушным полупрозрачным шифоном, словно присыпаны лепестками незабудок: но внимание Армана занимают не изящные ключицы, а украшение, сверкающее двумя сотнями искусно-огранённых брильянтов, на шее этой голубки.       — Прошу простить, что не застал ваше появление в Тронном Зале. — при мысли о том, какое выражение лица было у Рихарда в миг, когда тот увидел свою невесту в его, Армана, подарке, советник Лорда Обители не может сдержать смешка: — Полагаю, впечатление вы оставили незабываемое. Обитель до сих гудит, точно потревоженное осиное гнездо.       Леди Гвен, однако, и здесь не реагирует на его шпильку: она смотрит на него неожиданно серьёзно и прямо — особенно после того, чем они не занимались не более получаса назад в оранжерее, — и у Армана взгляд так и норовит метнуться к её губам.       — Вы беседовали с другими заговорщиками или просто избегали меня? — наконец с чеканным спокойствием произносит она, вскинув бровь.       И теперь Арман точно может утверждать, что хрустальные озёра её глаз, пронизанные лунным светом — тихие прозрачные заводи, на самом дне которых затаилась угроза.       — Как я уже сказал: во имя вашей же репутации вам не следует быть скомпрометированной. — с ответной невозмутимостью настаивает вампир, но губы его сами складываются в улыбку, когда взгляд падает на брильянты, окольцевавшие её шею. — Впрочем, не думаю, что мои старания имеют хоть какой-то смысл теперь — вы ведь надели ожерелье Номуса на бал.       От его прямого горящего взора Гвен неловко отворачивается, делая вид, что именно сейчас что-то в раскинувшихся под балконом землях Обители заинтересовало её. Арман нагло пользуется этой передышкой в их словесной дуэли, чтобы беззастенчиво полюбоваться её профилем: её чуть вздёрнутым носиком, длинными ресницами, приоткрывшимися влажными губами и залитыми пунцовым румянцем щеками…       — Любуетесь? — будто ощутив его чересчур пристальный взгляд, Гвен вдруг вновь поворачивается, горделиво расправив плечи и воинственно вскидывает подбородок, чтобы преодолеть их разницу в росте и посмотреть прямо в глаза.       Безусловно она полагает, что он смотрел на ожерелье. Арман с охотой поддерживает это её маленькое заблуждение, но делает шаг ближе и слегка понижает голос.       — Вне всякого сомнения. Такую красоту редко можно обнаружить и посему она приковывает взгляд. — его пальцы застывают в миллиметрах от сверкающего колье, не прикасаясь к камням или коже, но он не отрывает взгляда от её лица. — Её сияние околдовывает разум, населяет даже совершенных существ безрассудными желаниями, лишает вечного покоя… — Гвен приоткрывает губы, начиная чаще дышать, но точно заколдованная его речами не двигается с места. — Есть красота, которая должна быть увековечена, леди Гвиневра. — её полное имя и правда звучит из его уст как заклинание. — Воспета и сохранена. В картинах, в балладах и песнях, в статуях и поэзии театра… — кончики пальцев всё же касаются россыпи брильянтов, но лишь, чтобы затем невесомо заправить локон её каштановых волос за ушко. — Или в шёлке и огранке сверкающих камней. В Вечности и Пепле.       Несколько мгновений после того, как Арман замолкает, они просто глядят друг на друга широко раскрытыми глазами, и обоюдное тяжёлое дыхание скрыть в тишине уединённого балкона никак невозможно. Гвен отмирает первой, сделав крошечный шажок назад и прочищая горло.       — Вы говорите… — и всё же она запинается, прежде чем договорить. — … о колье?       — Как знать. — с притворным безразличием заключает Арман, едва заметно изогнув дугой изящную бровь. — В конце концов, как алхимик, я могу утверждать: уголь и алмаз — производные одного и того же. Вся разница… — он снова ухмыляется, наблюдая, сколь недоверчиво, но так охотливо она внимает его речам. — … только в температуре и давлении. И времени, конечно. — и эту насмешку она ему не прощает.       Глаза его леди Гвен гневно сверкают, затмевая разом и кристаллы на её корсаже, и брильянты в её колье.       — Изучать баллады и картины также входит в вашу алхимическую деятельность? — вся она вскидывается и распрямляется, как освобождённая пружина, и, наконец, в ответ ему кидает колкость. — Иначе зачем вам в покоях "Акколада"…       — Поэзия прошлых столетий — мой досуг, праздное развлечение. — не моргнув глазом отражает выпад Арман, не в силах скрыть при этом довольства — его леди Гвиневра очень наблюдательна. — Однако… вы знаете сюжет этой картины?       Гвен чуть тушуется под его сияющим взглядом, но затем чуть понизив тон, отвечает: — Королева Камелота посвящает Ланселота в рыцари…       Арман кивает, задумчиво окидывая взглядом всю её — напряжённую, с ровной идеальной спиной, ждущую, что он ей скажет. Арман сглатывает ком в горле, смотрит — глаза в глаза, — и внезапная грусть затопляет его сердце.       — Гвиневра. — он стойко держит маску спокойствия, когда произносит следующие слова, но правда под сенью этой тихой лунной ночи льётся из него безудержно, словно вода из разбитого кувшина. — Безжалостная королева, во имя которой все подвиги и свершения. Такая красивая и величественная, что при одном взгляде на неё, несчастный Ланселот навсегда потерял покой и своё бедное сердце. Он бросался в бой ради неё, скитался по лесам ради неё, превозносил её, как свою личную богиню. — в глазах Гвен, направленных на него, отражаются его собственные печаль и боль. — Он был агнцем на алтаре её величия, её неприступности. И он был в иступленном отчаянии в надежде просто однажды получить хоть один её нежный взгляд…       — Ланселоту следовало забрать её раньше, увезти её из Камелота прочь. — Гвен смотрит ему в глаза с такой тоской, и её губы дрожат, когда она шепчет эти слова.       И они — сладкий яд для ушей Армана, отравляющий его разум. Однако, он пока в силах контролировать свои разбегающиеся, предательски тянущиеся к ней чувства и потому он лишь хмурится и качает головой.       — Прочь от короля Артура? — он не хочет, но сам чувствует, с какой злой иронией обличает свою ревность в вопрос.       Гвен делает порывистый шажок к нему, вскидывает голову и храбро смотрит в его глаза снизу-вверх — такая близкая и такая недосягаемая.       — Гвиневра не выбирала Артура. — чеканит она, не моргая, и глядит-сжигает-пронзает его глаза своим ясным взором. — Никогда. Он возжелал её и получил, как и другие дары. — на миг она всё же понижает голос, и Арман мечтает вылизать её горло изнутри беспощадными поцелуями, едва слышит сухость першения в её тоне. —Не мне вам рассказывать, что в некоторых книгах и вовсе писалось о вмешательстве Мерлина…       — Чёртов колдунишка… — Арман не отводя глаз от её лица и дёргает бровью несдержанно, пряча горькую усмешку в уголке красивых губ. — Но… Ланселот не мог предать короля.       Гвен — его леди Гвен — очаровательно хмурится и делает ещё один крохотный шажок, почти утыкаясь лицом в его грудь, и Арман не может сдержать едва слышного жадного вдоха, когда его окутывает её запах.       Пепел и Вечность! — она пахнет жасмином в дождливую ночь…       — Именно поэтому я так не люблю концовки старых легенд. — уже почти шёпотом признаётся Гвен, и щёки её окрашивает пионовый румянец. — Почему просто нельзя… — она едва заметно улыбается, и глаза её вспыхивают лазурными искорками радости, стоит ему наклониться ближе к ней. — …было закончить их судьбу хорошо?       Арману не нужно на сей раз касаться её груди, чтобы знать, как заполошно бьётся её сердце: будь у него своё живое — колотилось бы также, если не сильнее. Золотые пряди его волос слегка ниспадают, отбрасывая тень на её личико, между их губами расстояние — не больше вишнёвой ягодки…       — Потому что слишком много крови было пролито из-за неё. — всё же находит в себе силы шептать Арман, хоть уже едва ли понимает — говорит он о легендах или о реальности. —Потому что иногда любовь — не свет и спасение, но разрушение, гибель, война. Потому что безрассудство, которое Гвиневра поселяла в них — в Артуре, Ланселоте, Мордреде, может даже в Мерлине — лишало их всякой надежды остаться безучастным. — Гвен слегка размыкает влажные губы, тянется к нему, и Арман уже готов поверить, что она — его Святой Грааль и его же Геенна Огненная. —Гнаться за её взглядом, топить в крови тех, кто посмел заставить её плакать, приносить ей в руки всё, что она бы ни попросила, будь то, — хоть звёзды с ночного неба, —коленопреклонённым ждать у её ног благословения, просто умереть за возможность коснуться её…       В кончиках его пальцев кровь точно кипит от желания просто коснуться её, но он держится и не двигается с места. Гвен смотрит в его глаза мучительно долгие мгновения, и видимо наконец находит то, что искала: потому что она вдруг обворожительно улыбается, игриво прикусывая пухлую нижнюю губу.       — Ах, но королева ведь любила Ланселота, разве нет?       Арман чувствует, как от этого её тона у него подкашиваются ноги, и словно тугие чугунные цепи, сковавшие грудь, рассыпаются в пыль.       — Мне бы хотелось думать, что да. — тихо, но в тон ей отвечает он.       — Я хочу, чтобы у них был счастливый конец. — признаётся Гвен в сокровенном. —Не хочу боли, гибели и войны. И даже если сейчас кажется, что их любовь — беззвёздное непроглядное небо ночи, я сделаю всё, чтобы обратить эту темноту светом и надеждой. — она встаёт на цыпочки и в глазах, смотрящих из-под пышных вееров ресниц, горит решимость. — В моей истории Гвиневра не будет стоять в стороне и ничего не делать.       — А Ланселот? — успевает шепнуть Арман до того, как...       Гвен ласково укладывает ладони на его щёки и прикасается к его губам — окрыляя, исцеляя, принося в дар — и это лучший ответ на все его тревоги. Руки сами собой притягивают её в объятья, нежно удерживая и продлевая чудесный миг.       — Он поднимется с колен, чтобы встать рядом с нею. — счастливо утверждает его Гвен и храбро с нехорошим прищуром скалится в доброй уверенной ухмылке. — И Мерлину с Артуром придётся с этим смириться.