Переменный фактор

      — Нам пора, — рычаще выдыхает Том, прикусывая загривок.       Он ведет носом, пока не зарывается в пряди и не вдыхает концентрированный запах. Едва удается сдержать стон.       Как же пахнет.       Секунды на то, чтобы насладиться. Секунды, в которые желание, что, казалось, было утолено, разгорается вновь.       — Подождут, — бросает Гарри раздраженно.       Том прикусывает ласково кожу на загривке, прихватывает губами и начинает слегка оттягивать место, где обычно альфы ставят метки.       От него ведет: от запаха, от словно высеченного из камня тела с прорисованными мышцами, от прикосновений. От его присутствия. От всего.       Гарри — его дурман трава. Легкий наркотик, который собирают высоко в горах на границе их государства, Ангрида, и вражеского — Эльтерна.       Мотнув головой, Том скидывает наваждение, затягивающее словно магией в свои сети. Хоть сам бы он с удовольствием остался в комнате, а не расшаркивался перед гостями, которых Джеймс пригласил со всех частей страны, но умом — еще не до конца разжиженным от чужого присутствия — понимал, что оттягивать момент бессмысленно. Джеймс никогда не отступит от своего и, если решил, то непременно сделает, а уж если над головой как гильотина висит решение Совета — подавно.       Том рефлекторно выпускает клыки. Рот наполняется вязкой слюной, которой он бы зализал место укуса… Метку. Сделал бы полностью своим, но уже для всех. И пусть это невозможно… физически невозможно: не может альфа пометить альфу — только клыки вонзить, но рана затянется спустя час или меньше. Может, они оба и считают, что принадлежат друг другу, но для общества — свободны как ветер. А ветер нужно обуздать — утихомирить. Поэтому каждый альфа по закону, если не сделал этого раньше, в двадцать пять обязан выбрать себе пару. Омегу.       А если не омега? Если хочется кого-то другого да так, что сводит внутренности от желания? Что аж трясет?       А ничего тогда — терпи. И молчи, иначе лишишься головы или будешь предан огню, если нарушишь основной закон государства. Омеги должны рожать, а альфы — осеменять. Они не должны вырождаться.       Нельзя отходить от норм общества, но он уже давно за гранью, что, наверное, уже и неважно.       Том прикрывает глаза, представляя, как бы отреагировали те, кто сейчас поет Джеймсу и Лили о двух прекрасных альфах у них в семье.       Братья. По правде говоря, кузены. Но Том уже и не помнит, что когда-то жил с родителями. Для него давно семья — это крупный альфа Джеймс и тонкая улыбчивая омега Лили. Поттеры.       Его родители — биологические — давно погибли от рук Гриндевальда: Тому было четыре. С того дня прошло столько времени, что образы стали стираться со временем — тускнеть. Единственное, что въелось в сознание — запах зелий, исходящий от мамы, и ее темные шелковистые волосы, которые она вечно собирала в высокий пучок, а Том пытался высвободить прядь. А отец… Он постоянно курил сигары и подолгу запирался в кабинете. Том почти не видел его.       Лучше родителей Том помнит только подвал — его холод и влажность — в огромном поместье, где просидел запертый матерью, когда та поняла, что дело плохо. Там под землей, как он узнал будучи взрослым, был защитный амулет рода.       Мама спасала его…       Но сама не осталась — видимо, посчитала, что вдвоем с отцом они смогут отбить атаку. Защиту, вспыхнувшую от амулета, напитанную кровью рода — мама напоследок провела ей по каменному полу, — не могли снять всем Авроратом. Почти сутки и не могли. А Том дрожал от холода; ему было так больно и страшно — возможно, он даже кричал. Но до сих пор нет-нет да видит, как он сидел, забившись в один из углов, пока не пришла Лили — родная сестра матери — и не сняла защиту. Кровь — не водица.       Вопроса, где и с кем Том будет жить, не стояло. Прямые родственники. Правящая семья. Они не могли не забрать возможного наследника престола — после Гарри, конечно.       Гарри… И до трагедии они виделись не реже раза в месяц, играли вместе, дурачились в саду, пока взрослые вели длинные задушевные разговоры. Они вдвоем познавали магию, отчасти соперничали, но потом все быстро изменилось. Тому казалось, что он был рядом с Гарри всегда. Был подле него. Если бы кто-то тогда спросил, кто самый близкий ему человек, Том бы не задумываясь ответил, что Гарри.       Ничего не изменилось. Их запах давно смешался, став почти единым, поэтому никто еще не догадался: члены семьи много времени проводят вместе — остаточный запах оседает на каждом. А те, кто не только живут на одной территории, но и проводят много времени, занимаясь общими делами, почти проникают друг в друга через запахи. Те смешиваются.       Бывало, что Том часами находился с Лили в столовой или бальной зале, и тогда на нем оставался более концентрированный тонкий запах вишни и шоколада — её запах.       Разве кто-то бы подумал что-то плохое о двух кузенах, живущих под одной крышей? То-то же.       Том вновь проводит носом по коже, едва ли не впечатываясь в нее, и втягивает аромат, от которого по телу бегут крупные мурашки. Дымный аккорд кожи, шафран и капля ванили — пряность, а не изъян — перемешанный с металлом и сливовым ликером — запахом Тома.       Гарри словно сдается на милость: склоняет голову набок, подставляя шею, как никогда и ни для кого не сделал бы.       Провокатор. Знает же, что Тому мозги отключает, как молодняку в период первого гона.       — Отец будет недоволен, — усмехается Том, сдерживая почти утробное урчание, но даже не смотрит в сторону двери.       — Он всегда недоволен — не насрать?       — Боишься?       Том ощутимее прихватывает раскаленную кожу, и с губ Гарри срывается сдавленный стон, резанув по органам чувств, будто проклятьем. Режущим. Он заводит руку за спину и до боли сжимает пальцы на бедре Тома. Облизывает губы, выдыхает и словно подбирает слова.       — Раздражен туманностью представленных перспектив, — все-таки отвечает он.       Еще бы. Кто-то пытается ограничить маленького «принца». Кто-то, пусть даже отец, перекрывает кислород, а Гарри не переносит ограничений и ненавидит оковы — как и большинство альф. Вот только большинство вынуждено подчиняться старшим в роду. Чистокровные, одаренные магически, — еще сильнее.       — Я задыхаюсь от его решения, — почти рычит Гарри, возится в руках Тома и поворачивается, выпуская клыки и скалясь. — Я готов глотку всем перегрызть.       Руки обвиваются вокруг тонкой талии с твердыми мышцами.       — Успокойся. Этой традиции уже сотни лет — не думаю, что мне удалось бы ее избежать.       — Ты его сын! Такой же как и я! И он знает, что я не собираюсь выполнять его приказы — и ты скажи «нет».       Гарри злится с каждым мигом все сильнее и даже не скрывает этого. Но Том только усмехается, ведь от сказанного Поттером становится тепло: оно разливается по телу как жидкое пламя, и Том едва сдерживает улыбку, рвущуюся с губ.       А потом отпускает себя и ласково улыбается. Интимно и нежно. Никто другой не видел такую улыбку, но только не Гарри. Том не уверен, что ее мог бы удостоиться какой-нибудь омега, а Гарри — его все; его высшая ценность. Все для него.       Если обычно он одаривает кривоватой усмешкой или остается абсолютно спокоен, то с Поттером многое идет через одно место. С ним Том становится похож на покладистого зверя, что ластится к руке. С другими он умеет держать под контролем эмоции.       Не сразу этому научился, но пришлось быстро адаптироваться — особенно, когда вошел в Совет чистокровных волшебников, как только ему стукнуло восемнадцать. Должность советника по традиции передавалась от отца к сыну в момент смерти первого, но, в случае Тома, он был слишком мал, чтобы заседать, поэтому Джеймсу пришлось взять на себя эти функции — как представителя. На плечи Поттера-старшего легло много тогда: представитель двух семей и правитель страны.       Уже потом, когда оказался сам в этом террариуме из чистокровных, Том понял, как много Джеймс тянул. Тогда же окончательно научился держать эмоции в узде, а вот Гарри на подобное всегда было наплевать: мир должен подстроиться под него, а не он — под мир.       — Гарри, — выдыхает Том тяжело, даже не зная, как объяснить, и не понимая, с чего начать.       Когда Поттеру что-то втемяшится в голову, его невозможно переубедить: он как громамонт, увидевший свою цель. Он будет идти напролом и требовать от Тома того же, забывая, что он не всегда может позволить себе то же самое, что и принц. Пусть Джеймс и не выделяет их, но Том и сам понимает, что рано или поздно Гарри займет место отца, поэтому с него и спрос больше, но и список послаблений может быть шире. Будь они родными братьями, тогда Том бы по праву старшинства встал во главе семьи и государства. А так… так его все устраивает.       Он будет рядом. Всегда будет рядом.       — Золотце… — все-таки начинает Том вкрадчиво, когда Гарри даже не шевелится, впившись в него как взглядом, так и руками. — Это всего лишь необходимость.       — Только посмей, — выдыхает он предостерегающе. — И я обещаю, я перегрызу глотку любому, кто будет рядом. Ясно?       Гарри отстраняется. Отталкивает. Он отходит к столу и переставляет на нем вещи бездумно. Том вдруг вспоминает, что молодой и глупый омега, что вился рядом с ним пару лет назад, теперь лежит в Мунго живым трупом, а жизнь в нем поддерживается только благодаря зельям. Том усмехается — ему на такое все равно: ни один омега его не интересует.       — У тебя уже есть я. А я, увы, не привык делиться. Мое всегда остается моим, — продолжает Поттер низким вибрирующим голосом.       И Том понимает. Как никто другой: он бы не потерпел никакого визгливого, манкого и мягкого омегу в постели Гарри — кого-то соблазнительного и покорного. Не смог бы смотреть, как Гарри его покрывает, как наслаждается каждым движением в его теле, как отзывается на чужие прикосновения. Как вгоняет член до узла… Да никого бы не потерпел.       Том скидывает наваждение, едва не рыча в ответ.        Но все ерунда: Гарри равнодушен к телам, взглядам и улыбкам омег. Ни капли интереса.       Закон.       Но это пока.       — Вопрос, когда тебе стукнет двадцать пять, — пожимает плечами Том. — Возможно, кто-то и понравится настолько, что ты захочешь связать свою жизнь с ним.       Или с ней.       Том не отрицает. Не знает, что будет делать, но не отрицает, что подобное возможно. Он старается звучать равнодушно, но внутри клокочет протест от одной только мысли.       Гарри будто ударяет током — он начинает приближаться вновь, а в глазах темная дымка. Бездна, в которую Том будто падает.       — А ты уже хочешь связать свою жизнь с кем-то иным? — с опасным прищуром уточняет Поттер. — Чего-то недостает?       — Я этого не сказал, — качает головой Том.       И чувствует, как Гарри начинает давить феромонами — те будто окутывают комнату, концентрируясь в одной точке и сдавливая.       — Но твой отец не позволит тебе не жениться, как бы ты ни сопротивлялся: продолжение рода.       И защита: ребенок Гарри подвинет Тома в очереди на престол. Малыш будет своего рода страховкой для Джеймса, что Том не лишится разума и не убьет Гарри… Знал бы он.       — Да провались оно в Бездну, что он там позволит, а что нет — его проблемы. Стоит мне занять его место, — звучит угрозой, — и закон будет упразднен, хочет этого Совет или нет. Чего бы мне это ни стоило.       Ухмылка Поттера совсем сумасшедшая, а во взгляде проступает безумие.       — Ни один закон не посмеет отнять у меня тебя, — продолжает хрипло шептать он и скалится.       Том вздыхает.       Слова не вызывают в нем протеста — наоборот, но…       — Гарри, быть правителем — это бремя, а не привилегия. Тебе лишь кажется, что ты можешь все, а на самом деле не имеешь права ни на что.       — Я добьюсь пятидесяти одного процента голосов и упразню закон, — повторяет Поттер. — Поверь мне. Никто не отнимет…       Помешательство.       Том резко дергает Гарри на себя, вжимаясь в губы, — сейчас нет смысла говорить на этот счет. Когда это будет? Не скоро. Он рядом, чтобы Гарри не наделал глупостей.       Клыки царапают — поцелуй выходит с привкусом крови; он напоминает амброзию, горчит на языке. Поцелуй сладок, как приторные пирожные, которые Гарри ест тоннами, и заставляет гореть в агонии.       Язык толкается ему в рот, а Том отвечает — не может оторваться. Не в силах прекратить сумасшествие, длящееся годами, да и не хочет. Он и сам давно и плотно подсел, наверное еще в первый раз. Или раньше…       Поттер проникает в его кровь, заставляя бурлить и корчиться от чувств, как отрава. Как яд, который принимаешь в малых дозах, но не можешь уже прекратить. И стоит сделать глоток больше — умрешь.       Гарри ловит его язык, посасывает, оттесняя к стене. Лопатки ударяются об нее, прохладную, но не остужающую.       Мысль уплывает.       Том обнаружил его в своей постели в ночь перед совершеннолетием. Тот лежал рядом на боку и рассматривал, едва касаясь оголенной полоски кожи над резинкой пижамных штанов. Видимо, Том так вертелся, что рубашка задралась, и теперь чужие прикосновения к коже обжигали. Оставляли следы. Клеймили.       — Сколько времени? — хриплым ото сна голосом уточнил Том.       — Четыре. Прости, что разбудил.       Том потер глаза, окончательно привыкая к темноте и начиная различать не только очертания тела Гарри, но и детали: тот еще не переоделся ко сну, но накинул темный халат поверх сорочки с длинным рукавом и штанов. Замерз.       Удивительно, но Гарри всегда мерз, несмотря на повышенную на пару градусов температуру тела альф.       — Что-то случилось, золотце? — Том притянул его к себе.        Гарри не ответил, но покорно уложил голову на плечо, уткнувшись носом в шею.       Такое привычное и родное действие для них. Поттер часто подбирался поближе, когда хотел, чтобы Том обнял. Гарри с детства пробирался в его комнату, скользил под одеяло и прижимался холодными ступнями, намекая, чтобы согрели. Говорил с ним без слов. А когда пригревался, клал голову на плечо, а Том перебирал непослушные вихры волос, пока тот не проваливался в сон.       — Замерз?       — Пришел поздравить тебя, — выдохнул Гарри, опаляя кожу дыханием, отчего та покрылась мурашками.       — Это не могло потерпеть до утра? — фыркнул Том.       Джеймс и Лили готовили праздник на вечер, казалось пригласив не менее сотни людей — там можно было и вручить презент. Или за завтраком, вместе с семьей.        Значит, не мог уснуть, замерз и захотел, чтобы согрели — Поттер никогда не признается.       — Утром будет уже поздно.       — Для чего?       — Для подарка, конечно, — как само собой разумеющееся произнес Поттер, но не пошевелился. — Примешь все, что я подарю?       — Говоришь загадками, — прошептал Том, согнув руку и запустив пальцы в темные пряди и пропустив их между ними.       — Вроде решился, понимаешь, а боюсь, как тогда… с чертовым пегасом.       Том усмехнулся, а Гарри закинул на него ногу, обвиваясь змеей. В голове мелькнула мысль о какой-то неправильности происходящего, жаром обдав все тело. Он погнал ее прочь.       Что в их с ним случае может быть неправильно? Слишком близки, чтобы границы давно не разрушились в хлам.       — Ты тогда навернулся и сломал руку.       — Спасибо, что напомнил, — Гарри приподнялся и сверкнул глазами — сбросил его руку.       А Том поморщился: стало прохладнее без тепла тела, что ощущалось через слои ткани, прижимающейсяк нему.       — Вернись, — попросил Том, а когда все возвратилось на круги своя и он расслабился, то продолжил: — Тебе было семь. Не думал, что осталось то, чего ты боишься, — мягко произнес Том. — Признайся, ты притащил в дом детеныша василиска или еще какую-то живность?       — А ты бы хотел питомца?       — Я не слишком заботлив, как ты знаешь, — быстрее сдохнет. А в случае, с твоей фантазией — нас сожрут с голода.       — У тебя есть я, чтобы заботиться, и кормить не нужно: сам справлюсь, — выдохнул Гарри и потерся носом о плечо.       — Я буду делать это: тоже заботиться.       Согласился Том, еще не до конца понимая, куда ведет этот разговор, но больше и не подталкивая — наслаждался комфортной близостью.       Гарри приподнялся вновь, на этот раз словно решившись, и перекатился на Тома. Сел, проехавшись по паху задницей — Том втянул воздух сквозь зубы, — и зыркнул из-под ресниц. Внимательно так. Изучающе.       — Так будет лучше видно?       — Тебе…       Дар речи пропал. Но верно ли они поняли друг друга? Поттер всегда был тактильным… Так легко спутать, верно же? Близость бывает разная, и каждый из них мог подразумевать что-то свое.        Гарри тем временем скинул с себя халат, запутавшись на мгновения, и тот тяжелым полотном упал с кровати.       — Золотце, ты в курсе, на чем сейчас сидишь?       — На тебе.       Вряд ли Гарри не почувствовал, но стоило уточнить, чтобы потом, когда у него полностью встанет, не было неловко — кровь уже отхлынула от мозга, устремившись прямо к паху. И старался же сдерживать себя, но Поттер будто специально поерзал и устроился удобнее.       Лонгслив тоже отправился на пол.       — Так позволишь подарить подарок?       И Том позволил. Как мог не сделать этого, когда хотел сам? Как мог оттолкнуть того, кто был ближе любого человека рядом? Того, кто забрался под кожу и плотно там обосновался уже тогда?       Изгибы его тела, бледная кожа в бликах света, неторопливые движения, но жадные касания, словно Том не мог насытиться — этим была переполнена ночь, когда он стал взрослым. По-настоящему. Она была пропитана шепотом, шлепками кожи об кожу, влагой между телами — Поттер переборщил с маслом — и поцелуями: ненасытными и полными жажды.       Гарри больно кусает за губу, отстранившись — вернув в реальность. Его пальцы расстегивают пуговицу на брюках — прохладные, они сразу скользят под белье и сжимают уже вставший член, мазнув по узлу. Поттер проводит по всей длине и поднимается к головке, размазывая выступившую каплю смазки.       — Это все мое. Каждая вена, узел, каждая капля — мое, — шипяще выдыхает Поттер прямо в губы. — Только выбери сегодня кого-то из этих расфуфыренных пацанов или девок, и, видит магия, тебе нечем будет их трахать.       Скалится.       Это возбуждает похлеще влажного, готового на все омежки, которого Том должен — обязан, по словам Джеймса — избрать на балу.       — На колени: мне нужно обещание, — хрипло произносит Том — он уж точно не собирается идти со стояком. — А то вдруг мне страстный демон вселится в мое бренное тело.       Он проводит языком по клыкам, что никак не желают втягиваться — не может контролировать сущность.       Любой контроль сейчас летит в бездну.       — Будешь хорошим альфой — получишь все, что хочешь.       Гарри вытаскивает ладонь, напоследок проведя по венцу, и отстраняется. Отойдя к столу, он подхватывает две одинаковые маскарадные маски и возвращается к Тому, пихнув одну в руку.       — Наслаждайся балом. И думай той головой, что сверху, тогда, возможно, я позволю тебе повязать меня.       Гарри редко такое позволял: слишком больно и травмоопасно даже с огромным количеством смазки. Он не был омегой, чтобы без проблем впустить в себя так. Один раз… Это было лишь раз, а все остальные Том сам выходил до того, как узел начинал раздуваться.       Гарри разворачивается и с идеально прямой спиной выходит из их общего кабинета.       Настоящий принц…       Но характер показывает — не сдерживается.       Дверь хлопает с оглушительным звуком — все вещи будто вибрируют, а ваза, стоящая на консоли у самой двери, кажется, вот-вот упадет. Том успевает шепнуть заклинание, прежде чем она разлетится на куски.       Им не нужны осколки.       Он не может назвать себя суеверным, но когда-то мама раз за разом повторяла, что это плохая примета. Вдруг Том замирает не в силах пошевелиться, оглушенный странным, некстати всплывшим из недр памяти воспоминанием.       Том помнит, как руки с длинными пальцами, тонкими запястьями и аккуратными короткими ногтями собирали осколки старинного стекла.       «Плохая примета… Очень плохая примета», — раз за разом повторял дрожащий голос — мама.       Не думать… не вспоминать.       Том втягивает аромат феромонов Поттера, которыми до сих пор пахнет комната, стараясь скинуть наваждение прошлого, которое камнем оседает на плечах. Он ищет в запахе любимые ноты.       Он в западне. Из которой не выбраться.              

***

             Большинство альф — напыщенные идиоты, помешанные на текущих дырках, а не на самих омегах — не важно кто, лишь бы давали. Их разговоры долетают со всех сторон. Хочется уйти, пересидеть в какой-нибудь нише или спрятаться в проходе между картиной с изображением молодого печального юноши с глазами цвета ясного неба — кто-то из их родственников… Вроде, Орис Поттер или его брат, имени которого Том не может вспомнить.       Если Орис, то омега, которого погубил собственный альфа, а по какой причине — никто не распространяется…       — Сладкий какой рот, — почти что причмокивает молодой альфа.       Том отодвигает генеалогическое древо, что стоит перед глазами, куда-то на задворки сознания, переключая внимание. И морщится, рассматривая компанию альф, примерно его ровесников. Несколько из них точно старше на пару-тройку лет: на безымянных пальцах уже кольца. Они уже построили семью в двадцать пять… Для омег возраст такой же — различий не делают. Раньше можно, а позже никак.       Говорящего Том не признает по голосу — не из близких, что бывают в доме постоянно, — а маски скрывают лицо.       — Представляю, что он может им вытворять, — поддакивает второй, хлопнув по плечу того, что стоит рядом. — Попробуешь?       Том прослеживает взглядом направление, отметив омегу с полными чувственными губами.       Не цепляет. Внутри даже не екает ни на мгновение. Зато вставляет от другого: невероятного цвета глаз, длинных черных ресниц с чуть закрученными кончиками, скул, кривящихся губ, твердого тела и потрясающих ягодиц.       Осмотрев всех присутствующих скучающим взглядом, он касается края маски. Том будто подсознательно проверяет, на месте ли та, хотя и без нее он более чем узнаваем.       Хочется верить, что нет, но это оторвано от реальности. Они с Гарри всегда одеты похоже: почти идентично. Поттеру нравится, когда они как отражение друг друга. А Том позволяет ему играть: поддаваться своей страсти к одежде и ее элементам. Гарри нравится, как на черном смотрится золото, поэтому добавляет цепочки и пуговицы из желтого золота, а вот на белом больше любит платину. Но для Тома он всегда использует её — на всех оттенках, в том числе на черном, — зная, что тот не переносит никакой иной вид металла. Без исключений.       Украшения Гарри создает сам, когда хочет успокоить разум — его небольшое красивое хобби. Том больше увлечен артефакторикой, что тоже, впрочем, похоже.       Он теряет интерес к этим альфам.       Цирк.       Том недовольно морщится и пытается найти Поттера, который был в белом костюме, когда выходил из кабинета, но нигде не замечает.       И куда делся?       — Не хочешь хотя бы сделать вид, что тебе интересно что-то иное? — спрашивает Лили, останавливаясь по правую руку.       Что-то иное — это глупые альфы и омеги, которые демонстрируют себя, как на выданье? Увольте.       — Мне любопытно, а любопытство идет рука об руку с интересом, — лукавит Том, вкладывая во фразу намек, что лучше оставить его одного. — Не заметил, как ты подошла.       — Ты ведь так увлечен выбором, — с насмешкой тянет Лили.       Не то чтобы: выбирать не хочется так же, как и любоваться двором, что сегодня собрался. Двор, где каждый красуется и пытается выпятить свое превосходство.       Все фарс. И выбор, который якобы демонстрирует, что можно узнать друг друга без оглядки на внешность — тоже. Посыл хороший, а реализация подкачивает.       — Хотя бы подойди к кому-нибудь, — со вздохом просит Лили, удерживая бокал за тонкую ножку и покачивая. Она смотрит на вино в нем так, будто это все, что ее занимает. — Не ставь под удар обоих.       Конец фразы она говорит так тихо, что Тому кажется, что он ослышался.       — Не понимаю, куда ты ведешь, тетушка, — произносит Том притворно задумчиво.       — Понимаешь. Советую рассмотреть сегодня младшего сына Клода Розье — Ириса. Он хотя бы отдаленно попадает во вкус, — Лили на мгновение прерывается. — Если хочется спокойного и домашнего, то — Лонгботтома.       Том не знает, плакать или смеяться. Розье он представляет себе смутно, но понимает, что она имеет в виду: род Поттеров тесно был связан с Розье. Наверняка черты смешались.       Том дернул уголком губ.       Оскорбиться или восхититься?       А Невилл… он повесится на самозатягивающейся веревке через год семейной жизни, если не раньше.       — Учту.       — Это я сказала и Гарри, милый, — произносит Лили мягко, но Том вдруг слышит в ее словах вибрирующее недовольство, тщательно скрытое под личиной спокойствия.       Она раздосадована. Том тоже — ему сразу хочется ощериться.       Как бы не впиться в ее шею. Но знает, что нельзя. Лили многое сделала для него — как и Джеймс. Они оба.       — И что ответил мой драгоценный кузен? — Очередная фраза, сказанная самым равнодушным тоном, слетает с губ.       Лишь по проскочившей заминке она может понять, что Том не так спокоен, как хочет казаться, и раздумывает над каждым сказанным словом, но понимает ли?       — Я не враг тебе, — с натянутой улыбкой говорит Лили, когда мимо проходит Лестрейндж-старший, один из членов Совета, и задумывается ненадолго. — Примерно то же самое, что и ты, — вздыхает она. — Том, ты старше, а значит, мудрее — не порть жизнь обоим. Такое, — она выделяет слово, будто перекатывая на языке, — иногда случается. Но, как думаешь, почему оно строго запрещено?       — Вы действительно хотите обсудить это здесь?       Раздражение проносится вспышкой. Яркой и испепеляющей.       Она говорит с ним, как с неразумным ребенком, которым Том давно уже не является; говорит так, будто он и сам не знает, чем грозит нарушение закона.       Она оглядывает присутствующих, улыбнувшись пожилому грузному мужчине в пенсне, Амосу Диггори, который смотрит прямо на них. Том тоже кивает отрывисто.       — Я хочу, чтобы ты понял, чем вам это аукнется. Это не просто нельзя, и вам погрозят пальцем. Его лишат твоего присутствия, титула и запрут — в лучшем случае. Каково будет Джеймсу, когда он узнает, что должен казнить второго сына?       Давит на больную мозоль.       Том одаривает ее долгим взглядом и молчит.       Он прекрасно слышит, что она пытается донести: улавливает ее позицию. Может, она и не сдаст их Джеймсу, но и покрывать не будет, если вскроется. Точнее не их, а его, Тома.       — Я в курсе, какие последствия меня ждут, тетушка.       — И не отступишься?       — Боюсь, я уже не могу.       — А если я запру своего сына? Думаю, один бал без него двор переживет, — предлагает Лили прочистив голос. — Том…       Она сглатывает. Медлит.       — Выбери любого покладистого омегу, который будет смотреть тебе в рот, повяжи его, пусть родит ребенка, — легкая заминка. — Даже насильно возьми до свадьбы — не лучший вариант, но простительный. Мы на все закроем глаза, но только не на то, что происходит сейчас.       — Я подумаю, тетя.       Том отходит от своего места, оглядываясь вокруг. В носу щекочет от многочисленных запахов, что смешиваются и образуют диссонанс — становятся даже противными.       Он огибает парочку, что стоит близко друг к другу, о чем-то шушукается и касается рук — «новосведенные». У обоих нет колец, и они сами так неловки, что Тому даже тошно — он не представляет, что будет вот так перебирать пальцы какого-то омеги (женщин он тем более не рассматривает). Есть только один человек в этом мире, которого Том хочет и будет касаться так — естественно, Гарри. Никто не займет его место.       — Добрый вечер, Ваше величество, — вырастает перед ним высокий стройный омега.       — Вы меня с кем-то перепутали, — пытается он избавиться от помехи: обойти и продолжить свой путь.       Это обращение к Джеймсу, а не к нему. Можно было бы, конечно, послушать ради интереса, но он занят — да и не представляет, какие дела могут быть у дяди со столь мелким омегой.       — Том, — незнакомый — а может, знакомый омега, ведь маска скрывает лицо — останавливает его, поймав за запястье и сжав пальцы. — Постойте. Прошу.       Том опускает взгляд и замирает на чужих пальцах на его руке, которые омега не спешит одернуть.       — Я не Ваше величество, — насмешливо тянет он, но уйти больше не пытается. — Что вы хотели? У вас ровно минута.       — А если я скажу, что для меня вы всегда были и будете «Ваше величество»? — незнакомец закусывает нижнюю, и как Том отмечает, пухлую губу.       Том делает шаг навстречу и наклоняется, принюхиваясь и различая тонкие ноты ириса, кедра, немного мускуса и фиалки — сладкий, но не приторный аромат. Легкий.       — Скажу, что вы спятили, — Том чувствует, как против воли дергается уголок губ. — И лучше вам обращаться ко мне по статусу: «Ваше высочество».       Глаза омеги, синие как глубокие воды реки Араантрас, блеснули лукавством.       Пауза начинает затягиваться, а свои тонкие, но сильные пальцы мальчишка убирать не спешит — со стороны это вполне может выглядеть немного интимно.       — Так что вы хотели? — он приподнимает бровь, но собеседник этого точно не видит. — И думаю, вам следует представиться, если мы и дальше не собираемся нарушать этикет.       — Мое имя Ирис.       Он склоняется, как и положено омеге перед альфой.       — Ирис Розье, — вздыхает Том. — Много о вас наслышан.       Хотя бы то, что сказала о нём Лили… но речь она все-таки вела об омеге в контексте покладистости. Том не видит ни капли ее — только амбиции, которые словно плещутся во взгляде.       — Надеюсь, хорошего?       — О вашей покорности, покладистости и еще много слов с приставкой «по».       — Подчинение, повиновение, послушание, — усмехается он, делая паузу и не сводя взгляда с Тома, — мне не чужды.       — Не могу сказать, что они бросаются в глаза, как у любого приличного омеги, — вздыхает Том и впервые отводит взгляд, начиная искать Гарри.       Куда делся? Неужели Лили исполнила обещание и заперла его?       Том рвется отправиться на поиски, но Ирис смотрит на него с нескрываемым любопытством, которое Том словно кожей чувствует, а когда поворачивает голову, чтобы убедиться, чужой взгляд словно ловит в тиски.       — Я могу опуститься перед вами на колени, Ваше… высочество. Могу валяться у вас в ногах, если это докажет, что я подходящий кандидат, но не уверен, что подобное вас заинтересует, — мурлычет он, а потом резко становится серьезным, словно намекая, что играет предписанную роль. — У меня предложение поинтереснее…       Он оказывается почти вплотную: и в эту секунду Том окончательно осознает, что омега чуть ниже него.       — И какое же?       — Вы всегда так перебиваете омегу? — он едва ли не цокает. — Вы умны. Думаю, поэтому поймете, что я хочу донести. Ирис бледнолистный — один из самых драгоценных ингредиентов в мире для зелий; самый редкий. Его используют в лечебных целях — лучшее средство для заживления ран. Почти мгновенного.       Том это и так знает, но становится интересно, куда же именно Розье ведет, так расхваливая самого себя. Он подается вперед и тихо на ухо произносит — почти интимно:       — Я услышал о ваших преимуществах перед другими. Ближе к делу.       Ирис ни на секунду не оскорбляется, хотя подумалось, что тот, как большинство омег, которые вечно находят, на что надуться, и делают это — тем более есть на что. Ошибся.       Внутри распространяется предвкушение, устремляясь по венам. Кто-то толкает Тома в плечо, и он отвлекается — разворачивается, смерив тяжелым взглядом какого-то омегу, как вдруг чувствует, что проворная ладонь скользит в его карман.       — Прошу прощения, милорд, — я бываю таким неловким, — шепчет он, поправляет волосы и ретируется.       Том одергивает расшитый камзол и возвращает внимание к Ирису, хотя единственное, что он сейчас хочет — оказаться в одиночестве и проверить, что положили в карман. Он не сдерживается: запускает пальцы и нащупывает кольцо, но не достает — медленно возвращает руку.       — Омеги бывают очень неловкими, — не удерживается Том от комментария.       Одергивает руку от кольца, как от ядовитой змеи, и склоняет голову набок. Однако теперь выдерживает небольшое расстояние.       Это важно сделать… чертовски важно, потому что Гарри не понравится, если он увидит его рядом с кем-то — обещание Поттера Том еще помнит. И ему прекрасно известно, что такими словами Гарри на ветер не бросается.       — Вы сторонитесь меня, но я всего лишь хотел сказать, что могу быть лучшей парой, которую только можно представить, — продолжает Ирис спокойно и чертовски самоуверенно.       Том бы, наверное, даже выбрал его в любом другом мире, при иной ситуации, но не так. Стоит ему только подать кому-то руку, и он испортит жизнь не только им с Гарри, но и омеге рядом. Зная, что может выкинуть Поттер, ему заранее жаль своего супруга… любому захочется получить нечто большее, чем несколько разговоров за день.       А большее… он и предложить не может. Тома не возбуждают омеги. Ни запах, ни их мягкая кожа, ни то, какими они, по рассказам, могут быть в постели. Он и не пробовал: всегда было достаточно Гарри.       — Какая ваша выгода? — уточняет Том, не сдержав тяжелого вздоха.       Он не может ответить взаимностью и что-то дать.       — Разве это непонятно? Мой сын когда-нибудь станет королем.       Растерявшись, Том едва не хлопает глазами, но цокать — цокает.       — Боюсь, что это невозможно: чтобы ваш сын, Ирис, стал королем, вам стоило обратиться к моему брату с этим предложением.       Розье поджимает губы.       — Я смотрю на перспективу, Ваше величество.       Упрямый. Главное, чтобы никто не услышал.       «Так тебе такой и нужен: кто не будет в рот заглядывать и туфли облизывать», — подсказывает подсознание.       — Ирис, вы же понимаете, что подобное звучит как разговор о перевороте и минимум двойном убийстве.       Убийстве, на которое Том никогда не пойдет. Не с Гарри.       — Вам кажется, что речь о государственном перевороте?.. — он слегка качает головой. — Нет. Я люблю место, где родился; люблю короля и королеву и желаю им долгих лет жизни — может, потому что сам планирую стать парой короля, — рассуждает Ирис. — Знаете, мой король, что самое ценное омега может подарить альфе?       — Могу предположить, — дергает уголком губ Том в подобие улыбки. — Ребенка?       — О нет. Не наследника, — шепчет Ирис, будто заклинатель змей.       Он качает головой и, видимо, достаточно сильно: темные волосы, удерживаемые какими-то тонкими «палочками» — Том плохо разбирается в разных штуках для омег, — рассыпаются тяжелым полотном. Длинные. Как и у многих других, кто не старается подражать альфам, но несомненно тяжелые.       — И это не тело: ноги раздвинуть — самое простое, что можно сделать, — он откидывает всю эту гриву за спину. — Самое ценное — верность общим идеалам и умение идти за альфой.       Том подается вперед, чувствуя, как усиливается запах Ириса, наклоняется и шепчет почти в губы:        — Признаюсь, вы смогли меня удивить. Я подумаю над нашим предложением.       Он ступает назад и будто выходит из кокона, отделяющего их с Розье от остального мира, — Том почти не слышал ни разговоров, ни приветственной речи Джеймса, ни заливистого смеха небольшой компании омег, которые стрельнули в него глазами.       — Как в старых сказках, которые нам читали няньки, Ваше величество: думайте до полуночи, иначе стоит часам пробить отведенное время, как магия развеется.       Угроза?       Предупреждение?       Том щурится, сдерживая растущее недовольство, на что Ирис только усмехается и отворачивается, спешно отходя к нескольким взрослым омегам — мужчине и женщине, — тут же заводя разговор.       Все не становится легче с его появлением — наоборот, появляются столько вопросов и путей, что в голове звенит. Этот разговор, предложения и появление Розье рядом можно расценивать по-разному. Ириса могла направить Лили — что после разговора с ней вполне могло быть, — или он может преследовать свои интересы.       Том осматривается и пару раз натыкается на тяжелый взгляд альфы в черном костюме.       Гарри — однозначно.       Он не видит отсюда цвет глаз, но почему-то уверен, что те зеленые, как уверен и в том, что Поттер безумно зол. Весь зал словно пропитан его эмоциями — люди вокруг начинают волноваться без причины: становятся более хаотичными.       Когда Поттер зол, он совершает глупости — своего рода закономерность.       Том приближается к нему, уже полность уверенный, что это Гарри, по тому, как тот будто скалится и резко разворачивается. Его спина почти голая: через кружево просвечивает кожа, от чего внутри Тома вспыхивает ревность вперемешку со злостью.       Нельзя было одеться приличнее?       Он едва сдерживается, чтобы не разнести все, пока Гарри уходит все дальше — прячется в толпе.       Избалованный мальчишка, обожающий привлекать внимание…       Тома словно бросает в воспоминание.       — Я хочу себе его, — требовательно протянул Гарри, махнув рукой в сторону.       Рука замерла, указывая на группу иссиня-черных пегасов, прогуливающихся по поляне в нейтральных территориях — заповедных.       — Милый, — Лили мягко улыбнулась, поглаживая маленькую ручку. — Они под защитой. Их вид слишком малочисленный, чтобы люди разбирали их по поместьям и замкам. Пегасы живут группой.       Она присела рядом с ним на корточки, отчего платье опустилось в небольшую лужу и стало пачкаться об влажную после дождя землю — Том внимательно наблюдал за происходящим, но голоса не подавал.       Пусть сами разбираются.       — Я требую пегаса.       — Подумай о том, что если ты возьмешь его домой, то остальным маленьким подданным короны тоже захочется.       — Пе-гас, — по слогам произнес Гарри.       — Тебе семь, — все-таки подал голос Том и фыркнул. — Зачем он тебе? Через месяц начнутся тренировки на мечах — нам станет не до заботы о животных.       Гарри повернулся к нему и сверкнул глазами.       — Я. так. хочу, — он по-взрослому выделил каждое слово. — Тем более меня не интересуют бои на деревянных палках.       Вздохи Тома и Лили раздались почти одновременно.       Тетушке оставалось только посочувствовать.       — А что тебя интересует, малыш? — она коснулась волос и взъерошила и так торчащую во все стороны копну.       — Наверное, когда меня, короля, не называют малыш.       Лили подавилась возмущением, а во взгляде появилась жесткость: Гарри уже не был ребенком, чтобы не понимать свою роль. А Тома это позабавило. Он задумчиво посмотрел на эту картину и подошел ближе, двигаясь почти бесшумно, будто бы подбираясь к логову монстра.       — Зачем тебе пегас? У тебя есть я…       — Меня устраивает.       Том моргает.       Толпа мелькает перед глазами. Платья, расшитые нитями, костюмы, блузы с воланами — все перемешивается сплетением. Коктейлем, что превращается в пыль.       Музыка арф стихает, словно отступая на задний план.       Все неважное. Глупое. Ненужное.       Есть только Гарри, злой как тысяча чертей, наверняка увидевший что-то свое. Он всегда видит что-то свое.       Том старается поймать его взглядом, но не видит — паника захлестывает и бьет в голову.       Нужно поймать, пока не случилось плохого. Том на мгновение смеживает веки, пытаясь успокоиться, и настраивается на него. Странная, непонятная особенность, но он много лет будто чувствует, где тот находится в замке — всегда находит Гарри, когда тот нужен.       Секунды растягиваются.       Раз.       Ничего.       Два.       Том его не чувствует.       Три.       Вокруг жужжат омеги, судача о том, что за альфа станет их мужем — как мухи, честное слово. Хочется отмахнуться или прихлопнуть.       Четыре.       Кто-то смеется низким хриплым смехом, ударяющим по нервам и отвлекающим.       Пять.       Взрослый вкрадчивый голос рассуждает об Альбионоре — соседнем государстве. Говорит о перевороте.       В бездну его.       Шесть.       — Не смей мне приказывать, — раздраженное шипение, и знакомый голос. Родной.       Вот оно.       Семь.       Балкон зала приемов.       Том распахивает глаза и устремляется туда, уже не видя никого на своем пути и чуть не врезаясь в невысокую девушку в платье в пол с пышными юбками.       — Прошу прощения, — кидает Том, особо и не раскаиваясь.       Некогда.       — Ой, Ваше высочество, — восклицает она ему в спину довольно.       Потом. Все потом.       Достаточно резко дернув дверь, ведущую на балкон, Том замирает, заметив недовольного Гарри, прислонившегося к перилам, и Лили — не менее раздраженную.       — Все аудиенции позже, — слетают слова с губ Гарри прежде, чем он поворачивает голову и замечает Тома. — Проходи и прикрой дверь.       Таким тоном чаще отдают приказ слугам, коих в замке почти сотня. Большинство Том знает по именам, потому что хорошие отношения с теми, кто всегда рядом, но особо не видим — залог долгой и спокойной жизни. Именно слуги впустили Гриндевальда с его армией в их дом; именно они, зная бреши в защите, сняли магический купол. Их силами один из самых отдаленных и защищенных замков в стране пал.       Том на такое и не обращает внимание — это Гарри. Он бывает несносным зарвавшимся мальчишкой, но это его мальчишка. Тот, от кого он стерпит все — не факт, что при серьезных обстоятельствах не попытается поставить на место, но стерпит.       Тишина такая густая и звенящая, что хоть заклинанием режь.       Том, не сказав ни слова, прикрывает за собой дверь, вдыхая свежий влажный аромат моря. Соленый.        Ветер ерошит волосы Гарри, а он не может оторвать взгляд и будто на мгновение перестает дышать. Эмоции рядом с ним мгновенно успокаиваются и тускнеют, прячась в глубине до поры до времени. Многие говорят, что Том спокойный и уравновешенный, но кому, как не ему, знать, что это далеко не так: иногда он напоминает себе клубок эмоций. Однако когда Том так близко, Гарри будто перетягивает всё, что есть внутри, и гасит. Будто через тонкую невидимую нить связи посылает спокойствие. Если не ледяное, то хотя бы такое, что Том может себя контролировать.       — Матушка как раз рассказывала мне, как удачно тебя сосватали, — голос Гарри становится звенящим. — Розье? Ты повелся на этого василиска?       Том хмыкает, позабавленный сравнением.       — Гарри, держи себя в руках, — осаждает его Лили, постукивая пальцами по каменным перилам. — Ирис омега из уважаемой семьи — покладистый и спокойный.       — Ты глупа, если видишь только это. Он…       — Ты забываешься, — обрывает его Лили.       Гарри только приподнимает бровь. Том приближается к нему, становясь рядом — едва касаясь его. А Лили опускает взгляд как раз туда, где тыльные стороны рук дотрагиваются друг до друга.       — Я вижу его суть, матушка, и она мне не нравится. Тем более он нам не нужен.       Это «нам» Гарри особенно подчеркнул.       — Он вам жизненно необходим, пока Джеймс не понял, что происходит, — недовольно произносит Лили. — Я не хочу, чтобы вы пострадали.       Она красноречиво смотрит на обоих. Том подозревает, что она чувствует к нему примерно то же самое, что он сам, — они давно стали одной семьей, поэтому Лили волнуется и за него тоже.       — Мы не пострадаем. Не думаю, что мой отец настолько глуп, чтобы своими руками уничтожить будущее страны, — достаточно самодовольно произносит Гарри и кривовато усмехается. — Погубить все то, что его дед добился потом и кровью.       Завоевание…       Когда-то эти территории принадлежали Эльтерну, а их государство было вытеснено дальше, но Адриан Поттер, победив, стал законным владельцем замка и земель на тридцать миль вокруг. И выхода к морю.       Теперь всем этим пользуются они. Да, когда-то потребовалось много времени, потребовались реформы, чтобы их государство встало с колен…       А Эльтерн до сих пор не мог простить этого: даже сейчас, спустя столько времени, происходят нападения на границе.       Том должен винить Адриана, потому что его отец оттуда. Это могла бы быть его страна, но… История сложилась так, как сложилась. В обоих случаях.       — Не путай, милый, закон, что равен для всех, и родительские чувства, — спустя некоторое время отвечает Лили, смотря на Гарри так, будто тот сумасшедший.       — Твой брат возьмет омегу сегодня. Вопрос закрыт, — в её голосе слышится сталь, и следом она начинает рассуждать: — Без проблем смогут прикрыть ваши отношения только двое — остальные же будут требовать классический вариант семьи. И эти люди, как я уже говорила Тому сегодня, Невилл и Ирис. Невилл мягкий и ласковый. Ирис мягкий, но деятельный. Оба имели прекрасную успеваемость в Академии, — Лили задумывается, явно вспоминая. — Невилл был лучшим по ведению домашнего хозяйства, организации слуг и языкам. Ирис — связи и договоренности, боевая магия.       Том бы предпочел второго.       Гарри цокает, морщится и поджимает губы — всем своим видом показывает, что обо всем этом думает.       — Нам только страшенной змеюки не хватает в наших славных и дружных рядах. — Судя по проскочившей в нотках голоса ревности, Поттер имеет в виду их пару.       И их постель.       — Раз ты вспомнил сегодня Адриана, то его родной брат-омега — Эри — стал супругом Клаудиса Розье. И очень любил своего мужа, прожив с ним тридцать лет в очень неспокойное время.       Гарри на мгновение закатывает глаза, а потом просто переводит взгляд вдаль. Том проводит пальцами уже осознанно по его руке и, наплевав на Лили, откровенно сжимает.       Они справятся со всеми сложностями. Однако Лили отчасти права: имея свои эгоистичные порывы, Ирис может стать прекрасным прикрытием. У них будет год до того, как Гарри тоже кого-то сосватают — возможно, того же Невилла. А там уже разберутся. Если жизнь подкидывает хорошие шансы, нужно хватать их — Том осознает это как никогда явно.       — Не глупите, — ставит Лили точку.       — Я хочу обсудить это наедине с Томом, матушка.       Кивнув благосклонно, Лили разворачивается и с ровной спиной, словно палку проглотила, выходит в зал в абсолютной тишине — только юбки шуршат, как змеи.       Никто из них не подает сразу голос. Гарри явно наблюдает за кораблями в пристани, провожая взглядом один, уплывающий вдаль.       — Поговорил со своим будущим муженьком? — в голосе Гарри вибрирует обида.       Том пытается осторожно обхватить его подбородок пальцами и заставить посмотреть в глаза, но делает только хуже: Гарри совсем отворачивается.       — Золотце, — шепчет он на грани слышимости, обвивая руками вокруг талии и прижимаясь грудью к спине. — Лили права… в той же степени, что и ты: я тоже не хочу тебя терять.       — Он тебе понравился?       — Не знаю… он мне напомнил тебя в детстве.       Гарри резко поворачивается и зло всматривается в его глаза, будто сжав зубы — его челюсть напряглась.       — Тоже захотел ему засадить?       — Позволю себе напомнить, что ты пришел ко мне в постель когда-то.       Том поймал Гарри за руку, стоило тому дернуться, чтобы уйти, и он продолжил:       — Но Ирис действительно не самый худший вариант: ему для чего-то тоже нужен этот брак.       Он подается еще ближе к Гарри и мягко касается губами подбородка — успокаивающе. Немного нервно и одновременно волнительно, что кто-то в любой момент может войти и их маленький секрет разрушится. Опасно.       И Гарри, похоже, это тоже чувствует: его глаза возбужденно темнеют. И Том не может перестать смотреть на него, втягивая сгущающийся аромат.       — И для чего же?       — Я пока еще не знаю, золотце, — Тому нравится к нему так обращаться: это как-то интимно. Только между ними.       Гарри хмурится все сильнее, дергается и, стоит Тому прихватить его нижнюю губу и чуть потянуть, лизнуть, отстраняется.       — Я все еще на тебя зол. Никакого узла, — предупреждающе тянет Гарри — и почему вспомнил?       — Забираешь свои обещания обратно?       — Разве ты сдерживаешь свои? — бровь Гарри ползет вверх.       Однако насмешливое удивление гаснет так же быстро, как появилось, и он о чем-то глубоко задумывается. О чем-то очень далеком от секса и отношений. Тому с каждой секундой становится все любопытнее.       Он выжидательно молчит, будто бы увлеченный тем, что подушечкой пальца обводит орнамент на рукаве Гарри. Спиральный и затейливый.       — Он сам подошел к тебе? — подает Поттер голос первым.       — Да.       Гарри хмурится — меж бровей появляется складка; выкручивается из рук и начинает ходить по балкону как замкнутый в клетке зверь — метаться. Туда-сюда; туда-сюда. Он так глубоко погружен в свои мысли, что не замечает ничего.       — Не понимаю, зачем ему брак. Не могу вспомнить никого, к кому бы Розье проявлял интерес — ни омег, ни альф, — чтобы ему понадобилось прикрытие. Его семье не нужны деньги: его отец один из самых влиятельных людей при дворе, входящий в Совет.       Том не может перестать любоваться: он обожает, когда Гарри такой. Не капризный, а деятельный; помешанный на том, что касается загадок и интриг. В нем сразу будто загорается искра, освещая все вокруг. Его глаза блестят, он становится еще сильнее подобен хаосу, но Тома это даже привлекает.       Его тянет, как чертовым магнитом.       — Возможно, он хочет семью.       В подробности Том не вдается: бессмысленно. Стоит только это сделать, Поттер накрутит себя еще больше, чем сейчас, — они проходили подобное не раз и не два.       — Это он тебе сказал?       Но на вопрос все же отвечает:       — Намекнул.       — Я понял, — тянет Гарри и продолжает раздумывать, на этот раз замирая. — И ты выберешь его?       — Мне кажется, за нас уже все решено.       Как бы это ни было печально… Том ведь понимает, что выбор предрешен: Невилл его не привлекает, хоть он несомненно милый омега — Том видел его пару раз, — а Ирис хотя бы смог вызвать любопытство к тому, что говорил. Слабая мотивация для долгой семейной жизни, но хоть какая-то.       Однако, может, все-таки Лонгботтом? Вздернется в течение года, и Том будет свободен до конца жизни. Будет изображать траур при всех и показательно горевать об утрате омеги…        Гарри не дает ему продолжить мысль, недовольно, с нескрываемым раздражением протянув:       — Мой дорогой кузен, выбор всегда зависит от нас.       — Кузен? — Том кривится. — Когда я перестал быть просто Томом?       — Когда начал раздумывать, выбрать ли меня или остановиться на нем, — почти выплевывает Гарри.       Очаровательная ревность.       Внутри Тома все начинает закипать. Будто кровь бурлит в венах. Он проводит языком по появившимся клыкам, чуть царапая язык об острый край, что отрезвляет. Ему сейчас необходимо светлая голова, а не сумятица, что там творится. Он ведь реагирует на каждую провокацию, а Гарри этим пользуется.       — А ты бы выбрал меня в этом же случае? Выберешь через год? — спрашивает Том с усмешкой.       — Я твой король — ты всегда должен выбирать меня, — с видимым недовольством заявляет, словно это само собой разумеющееся.       Юлит.       — О нет, золотце. Ты мой Гарри. Тот, кого я должен защитить, а не просто король, — выдыхает, опаляя губы, Том. — У нас пока есть единственный путь, пусть даже он тебе не нравится. Или он, или предложи что-то лучше.       Тихое рычание.       В голове вязкая каша не у одного Тома, судя по едва заметным мурашкам на шее, темным глазам и усиливающемуся запаху.       Подавшись навстречу, Гарри сминает губы Тома — не выдерживает первым. Соприкосновение жалит — рот горит, как в огне.       Ресницы Гарри дрожат, будто под тяжестью, и Поттер прикрывает глаза. Запах… он везде. Он переплетается, становясь единым целым; он забивается в рот, будто растекаясь, проникает в кожу и бежит по крови.       Тело реагирует на него мгновенно, покрываясь толпой мурашек. Кожа словно раскалена — кажется, что становится настолько чувствительной, что реагирует даже на прохладный ветер, пробирающийся под ворот и словно покусывающий. Волоски становятся дыбом. Том напряжен весь.       Гарри опьяняет. Гарри заставляет таять и растекаться, как свежевыпавший снег.       Том вылизывает жаркую глубину рта: скользит своим языком по кромке зубов, обводит чужой. И толкается поступательными движениями, словно намекая, что может так везде.       А Поттер цепляется. Цепляется за его плечи и отвечает, невнятно всхлипнув.       Тому хочется услышать… хочется впитать каждый его всхлип, стон — каждый звук. Он теряется в них. Они бьют в голову. Возбуждение тушится как кипящее масло водой: напоминает взрыв.       Ладони шарят по телу Поттера, царапая, сжимая и касаясь до боли знакомых точек — Том дергает его на себя и притирается: толкается бедрами навстречу. Член к члену.       Черт.       Он распален до твердости одним только поцелуем.       Пальцы Гарри вцепляются в плечи, сжимая, перемещаются на шею — царапают до наверняка видимых следов. Поднимаются и зарываются в пряди. Дергают.       — Ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь короне, — шипит Гарри, отрываясь от губ.       Он облизывает кончиком языка контур его губ, так и не отпустив, когда раздаются сдержанные аплодисменты.       Это чертовски плохо.       Желание спадает моментально.       Том отстраняется, стараясь сохранять спокойствие, и медленно поворачивается на звук, заметив облокотившегося на колонну Ириса.       — Вы были так увлечены, что даже не заметили, — дергает он уголком губ. — Повезло, что я вышел подышать один.       Помолчав пару секунд, Розье добавляет, но ближе не подошел — Тому чудится его расслабленность напускной.       — Что ж, думаю, пришло время познакомиться плотнее. Нам придется много находиться рядом.       Как только Том приподнимает бровь, Розье снимает маску, рассматривая их обоих с интересом исследователя, будто на его глазах проводят эксперимент.       Что там было насчет страшного василиска? Ириса вряд ли можно назвать страшным — скорее хорошеньким.       — Насколько я помню, у меня времени было до полуночи.       — Было, — кивает Розье. — Пока ситуация в корне не изменилась — прекрасное представление. Главное, стоящее.       По его лицу проходит будто бы легкое неодобрение, но он явно держит себя в руках.       Наверняка думает, что альфа создан для омеги, а омега для альфы, и нет в их мире ничего иного, кроме такой любви.       — Вам не нравится то, что вы видели, Ирис? — с притворной мягкостью спрашивает Гарри, будто прочитав его мысли.       Он дергается, но Том мягко обхватывает пальцами его руку.       — Кхм… Скажем, я догадался. Не обо всем и с небольшими поправками, но догадался. Меня на эту мысль натолкнула королева… Почему я? Почему не омега Блэков, Беллатрикс? Считай, кузина лучшего друга короля — не лучшая ли партия? И младше на два года, — Ирис морщится. — Или в крайнем случае, Ариана Стоун, если хочется девушку. Дочь-омега личного советника короля… Почему мне отдают сокровище?       Оттолкнувшись от колонны, он делает несколько шагов вперед.       — Сокровище? — переспрашивает Гарри, оскалившись и будто без слов говоря «это мое сокровище».       — Именно.       Розье таинственно улыбается.       — Думаю, мы сможем договориться втроем — удачно я вошел, — тут же добавляет он.       Он склоняет голову набок и будто скалится, а стоит волосам упасть на половину лица, как Розье действительно начинает напоминать самого опасного монстра — его взгляд будто подсвечивается.       — И что же ты хочешь? — спрашивает Гарри.       А Ирис смотрит на Тома, и он понимает, что Розье уже озвучивал свои желания.       — Свой кусок пирога. Не могу сказать, что меня когда-нибудь интересовала любовь втроем, — пожимает Розье плечами. — А вот власть — с самого детства, поэтому предлагаю свою кандидатуру в супруги. Тихий, вечно занятый работой и закрывающий глаза на маленькие шалости.       Он по-особенному выделяет последние слова.       — Конкретнее про власть? — уточняет Гарри.       Воздух сгущается вокруг, словно Поттер планирует вцепиться в глотку.       — Ничего особенного. Я буду хранить тайну. Мне нужен хотя бы один ребенок — надеюсь Том, вы себя пересилите несколько раз, если не удастся с одного. Гарантированные преференции для моего отца.       — Что-то еще?       — Брак. Официальный.       Это придется сделать — понимают, судя по взглядам, это все. — И статус.       — Статус? — непонимающе спрашивает Том.       Губы Розье мимолетно кривятся в ухмылке.       — Короля-омеги при альфе.       Гарри переводит взгляд на Тома и смотрит непонимающе.       — Как ты планируешь это провернуть, Ирис? Ты не за меня выходишь.       — Об этом не беспокойся, — в тон отвечает Розье. — Я раскрою карты, когда у меня на руке будет сегодня кольцо-обещание.       Символ будущей помолвки, который каждый альфа должен в день Ежегодного бала подарить омеге. Одно такое почти физически жжет карман Тома.       Он подходит все ближе, пока не оказывается нос к носу с Гарри. Том слегка хмурится, пытается встать между ними, но ему на грудь кладут ладонь.       — Я не враг, — вздыхает Ирис, слегка погладив ткань там, где замерли пальцы. — Мы все пойдем к одной цели…       Звучит как-то устало.       — Ты ведь понимаешь, что я сживу тебя со света, если мне что-то не понравится? Если мне придется делить с тобой…       Гарри обрывает поток — замолкает.       Напряжение становится все сильнее, готовое вот-вот лопнуть.       — Ты будешь его делить. Но не факт, что в том самом смысле… Возможно, все будет не так уж и плохо, — пожимает плечами Розье немного небрежно, но продолжает смотреть прямо в глаза Поттеру, ни на секунду не кинув взгляд на Тома. — Может, мы еще друг другу понравимся. Хотя… мы не должны нравится — мы должны смотреть в одном направлении, как семья, если, конечно вы оба не будете полнейшими идиотами, чтобы отказаться.       — Я очень не люблю шантажистов, — стоит повиснуть паузе, вставляет Том.       И наблюдает, как Ирис поворачивает к нему голову, перестав перекидываться с Поттером уничтожающими взглядами.       — Это не шантаж. Это обсуждение мира, — он быстро проводит по губам языком. — Я хочу спокойствия в нашей маленькой семье на троих.       Звучит вроде бы честно.       Ирис с Томом вообще другой, даже когда они втроем. Мягче будто; будто более открыт.       Он лишь кивает Розье.       — Так что? Или вам опять нужно время? — размеренно спрашивает тот.       Тому кажется, что Ирис должен волноваться, но тот словно уверен в себе и в том, что произойдет.       Может, перед ним провидец… или интриган. Больше похоже на второе, но это и нравится, да настолько, что по позвоночнику проходит дрожь предвкушения. Будущий брак обещает быть интересным. Придется молиться всем богам, чтобы они не перетравили друг друга.       — Сделаете мне предложение здесь? Или предпочтете среди свидетелей в зале?       Гарри цокает так, словно это самое смешное, что когда-либо слышал — он сам сжимает руку Тома, тут же вцепившись и переплетая пальцы. Собственнический жест.       Внутри бушует пожар. Правильнее, наверное, не думать долго, а он не может: боится, что его решение разрушит все, что между ними выстроилось за столько лет. То, что они хотели сберечь ото всех, закрыть на замок и никогда никому не показывать. Только между ними двумя.       — А ты где предпочтешь?       Том ощущает, как Гарри сильнее сжимает его пальцы.       — Мне, как и любому омеге, было бы приятнее, если бы вы сделали это при всех, да и для вас хорошо, — задумчиво отвечает он, слегка морщась, но скорее от прохлады, чем от происходящего. — Но если смотреть глубже, то без разницы.       Им придется смириться с сомнительным предложением. Для них обоих это шанс.       — Сделай, и покончим с этим, — выдыхает Гарри, на что Ирис пренебрежительно хмыкает.       — Поэтому с альфами так тяжело…       Том почему-то цепляется за фразу, но та отходит на второй план, когда Ирис вздыхает и кивает на вход в зал.       — Идемте… только оторвитесь друг от друга, сиамские близнецы.       Что-то все равно не так.       И как Поттер еще не вспылил? Только дышит недовольно и громко, скаля зубы, но так… слегка.       — Может, скажешь, что за козырь в рукаве? — спрашивает Гарри, пока Розье толкает дверь, и они проходят в зал.       — Сначала церемония, а потом секреты, — таинственно стоит на своем Ирис. — Это просто маленькая деталь, что изменит все.       Громкая музыка, звонкий смех омег и приглушенные разговоры — зал вновь наполнен ими. Он будто дышит всем этим, наполняется силой; будто это и делает королевство живым.       Том теряет ощущение реальности. Все будто смывается.        Лили ловит взгляд Тома, но все понимает без слов, хоть и приподнимает вопросительно бровь. Легкий кивок. Время до церемонии тянется бесконечно долго, когда пары должны будут представлены королю и королеве.       Если бы он мог… если бы все сложилось по-другому, то именно эту бы дурацкую церемонию Том и отменил — он ненавидел не бал, а ее. Он сдался под давлением «должно», а не «хочу».       Том отсчитывает мгновения до свершения неизбежного, когда они замирают в ожидании того, как король назовет их имена вместе — своеобразная дань традициям прошлого. Не больше.       Он даже не до конца осознает, время замирает или наоборот — бежит. Церемония… Том даже не наблюдает за парочками, что озвучиваются улыбчивым Джеймсом, сидящим на троне. Взгляд останавливается на троне наследника. Пустующем, потому что Гарри рядом.       Он бы с радостью надел ему на палец кольцо — красивое, пусть и не такое как у всех «избранных», а семейное: с черным камнем и тонкими переплетениями металла, который, по легенде, способно уберечь.       Ее не уберегло… Но оно все равно принадлежало маме, поэтому ценно.       — Надеюсь, вы определились, мой король? — едва слышно шепчет Розье. — И не передумаете в последний момент.       — Так почему король?       Они следующие.       — Король Эльтерна мертв, — со вздохом все же говорит Розье.       — Откуда тебе это известно? — тут же встревает Гарри раздраженно.       Голос его предательски дрожит.       — Пока ты подставлял зад, мой принц, я занимался делом, — усмехается Ирис, но тут же замолкает, стоит ему поймать недовольный взгляд Тома. — Ничего личного.       — И это ничего не дает, — заявляет Поттер со вздохом.       — Да что ты говоришь, — хмыкает Ирис. — Междоусобная война — лучшее время для того, чтобы занять ослабленные территории. Пока они будут грызть друг другу глотки…       — Ты бредишь: писем о смерти еще не поступало, — отвечает Гарри. — Это все звучит как влажные омежьи фантазии. У Феликса осталось два сына: один от жены, а второй от любовницы — бастард. Предлагаешь посадить на трон омегу?       Гарри явно говорит о бастарде.       — Я даже не рассматривал Дориана. Я говорю про Марцелла.       Они спорят, а Том чувствует, как начинает раздражаться: от ситуации, от того, что, возможно, Клод Розье знает намного больше, чем «корона», от этой перепалки… От всего. И только хочет заткнуть шипением обоих, как Розье вдруг говорит:       — Марцелл Риддл мертв.       Что?..       И Том даже не успевает подумать, как Гарри начинает шептать срывающимся голосом:       — Том, прошу… Не делай этого. Не в этом случае. Ты уедешь вместе с ним, а я останусь тут.       Том вдруг тоже это понимает.       Феликс Риддл — кузен отца, с которым они когда-то не пришли к взаимопониманию. Об этом рассказывал вскользь Джеймс. Он и считал, что Феликс решил разобраться с раздражающим родственничком и отправил к нему Гриндевальда, ищейку Альбуса Дамблдора — короля Альбионора — и его альфу. Мама просто оказалась в ненужное время в ненужном месте.       Эльтерн… Там власть всегда передавалась от альфе к альфе и от отца к сыну. В случае смерти всей ветки, претендовать в первую очередь должен самый близкий родственник. Том. Омегу точно никто не рассматривал. Не там.       — Том Риддл и Ирис Розье, — раздался голос Джеймса будто из-под толщи воды.       Они делают несколько шаг вперед.       Музыка обрывается.       Все словно застывают на месте — даже, кажется, воздух замирает.       Все тело напряжено как струна.       Выбор…       Том словно смотрит на себя со стороны: как стоит на чертовой развилке, где нужно решить, стоит ли принять все происходящее и жить так, будто ничего не произошло… Или перевернуть жизнь с ног на голову — попытаться.       Я твой король — ты всегда должен выбирать меня…       Слова стремительно проносятся в голове, а перед глазами стоят картинки прошлого: вот Гарри впервые держит меч, впервые пробует колдовать, потом решая, что лучше всего у него получается боевая магия. И тренируется, тренируется в ней. Как его маленький альфа решает, что будет есть только рыбу — и до сих пор держится же, — как смеется. Улыбается. Побеждает и проигрывает. Поднимается и что-то делает. Борется; борется за них.       Будто вся сознательная жизнь перед глазами проносится.       Что-то должно измениться в их жизни… Он должен сделать выбор за обоих.       Том оборачивается, секунду смотрит на Гарри, который остался позади — кажется, в его глазах стоят непролитые слезы — и шепчет, четко выделяя слова:       — Сбежим?