8 минут

Горячее дыхание, казалось, прожигало кожу до костей. Саша сбился со счета сколько раз Мишины губы коснулись его шеи. Пальцы ловко водили по торсу, но к пуговицам рубашки не притронутся, будто боятся. Градус поднимался, прикосновения становились требовательными, Мише было недостаточно. А тянущее ощущение внизу живота твердило — хочется больше. Хотелось больше прикосновений, поцелуев, красных пятен на торсе и того самого сокровенного, о чем Саша мечтал. Романов, шумно выдохнув, посмотрел на часы. Осталось 8 минут до выхода на сцену. Посмотрев в лазурь глаз напротив, он, почти приказывая, произнёс. — Миша, я хочу большего. Московский в лице изменился, выдохнул и, прижавшись торсом к так страстно любиму телу, поцеловал Сашу в уголок губ, а затем в них же выдохнул. — Хорошо. Не отводя взгляда от свинцовых омутов, ловкие и изящные пальцы потянулись к ремню. Железная пряжка звякнула, а Московский опустился на колени, расправляясь с ремнем. Тепло рук на нежной коже бёдер, так ярко контрастирующее с холодом колец кружило голову, снося к чертям остатки трезвого ума. Миша притронулся к белью, снимая его бережно, словно с экспоната в музее. 7 минут. Перед Мишиным лицом во всю зиял стояк. Но неуверенности в движениях не прослеживалось, наоборот, неумолимое рвение вперёд. А затем он, с некультурно громким присмокиванием, поцеловал головку. У Саши от такого зрелища потемнело в глазах. А потом Московский взял член в рот. Не полностью, словно пробуя на вкус(хотя что тут пробовать), двигался. От прикосновений ниже пояса кружилась голова, рассудок мутнел, и это все из-за пары движений по члену. А что будет дальше? Часы показали ровно 6 минут. Московский брал много и быстро, пытаясь как можно быстрее доставить Саше удовольствие, даже если тот потом будет дрожащими от оргазма руками двигать смычком. С губ до и дело срывались стоны, горящие, но сжатые — Романов понимал, что их могут услышать, гримерка является публичным местом и очень не подходящим для минета. Щеки пылали адским огнем, а идеальная укладка со стопроцентной вероятностью такой уже не являлась. А это черт ещё и кокетничать успевал: останавливался, брал по чуть-чуть, а потом брал больше и быстрей, наслаждаясь резкими стонами Саши, пока головка его члена упиралась в горло, вызывая в уголках глаз Московского маленькие слезинки. 5 минут. В коридоре послышались торопливые шаги и второй звонок. И Миша чётко знал что делал, выполнял быстро, добиваясь максимально эффективного результата, казалось, не боясь того, что об их времяпровождении до выхода на сцену узнают. Сердце неожиданно подскакивало на каждом таком Мишином выкрутасе, а желудок то и дело наворачивал кульбит за кульбитом. А Московскому, кажется, мало. Изворачивался весь, поглядывал на Сашу, пока тот прикрывал от удовольствия веки, закатывая глаза. Рука легла на светлую макушку, чуть сжимая волосы, но Мишу это мало волновало. Он, кажись, и не против был совсем, тоже жаждал прикосновений, не меньше, чем Саша. 4 минуты. Надо было ускоряться, ведь не доводить дело до конца не хотелось, тем более такое. Тем более с Мишей. В голове только и вертелось одно это Миша. Не прекращающийся, кошмарно горячий поток мыслей бил ключом в бедной голове Романова, изнывающей от такого спектра чувства со всех сторон. Миша вновь хотел начать свои выкрутасы, но Саша остановил попытки, сжав руку на затылке и подтолкнув его голову к своему члену. Чувствуя, как голова становится будто тяжелей, он прошептал в тишину гримерки: — Миша, прошу тебя, не останавливайся, — вертящемуся на языке сладкому имени нашлось применение в речи. И тот послушал, взял длину до упора, стирая с глаз мелкие слезинки, которые скатывались по алым щекам. После выступления он обязательно расцелует его в них, проклиная за эти кокетничества. Если у них будет следующий раз, то Саша ему отомстит. 3 минуты. Миша ускорился, взял темп больше, желая выбить из Саши заветное, заставить его находится на грани и обязательно поиздеваться над бедным скрипачом, который будет дрожащими руками пытаться ловко извлекать музыку из тонких струн. А Саша стонал, находился на грани. И, казалось, такого непроницаемого джентльмена не может ничего вывести из стойкого равновесия. Ничего, кроме чёртового Миши Московского, который украдкой в толпе касался его ладони, а во время своего дирижирования глядел на скрипача, усердно игравшего на любимом инструменте. 2 минуты. Осталось 2 чёртовы минуты до того, чтобы двери в зал закрылись и началось представление. И все будут задаваться вопросом "куда же делся дирижер?". А этот сатана в человеческом обличии делал самый невероятный минет в жизни Саши, на который только можно было рассчитывать, когда времени у них в обрез. Романов даже не сдержался, стенал громко, срываясь на хрип, словно расстеряв любой страх. И также не стесняясь раскрывать имя своего содеятеля, он хрипло произнёс. — Миша, молю, быстрей. А то, гордо зыркнув в непроницаемое лицо, словил упавшие с лица очки. И, казалось, куда быстрее. А он выдавил из себя это чёртово быстрее, почти глотая член, но ради Саши, который скоро точно улетит на небеса от счастья. И Саша почувствовал, как оргазм подступил, как чётко это чувство вбилось в стенки черепной коробки. С губ сорвалось спешное "Миша", но сдерживаться не хотелось. И, издав протяжный, полный наслаждения стон, он кончил прямо Московскому в рот. Сперма, оставив белую дорожку, полтекла с уголка губ. На Мишином лице не дрогнул ни один мускул. Зато двинулся кадык. Проглотил. Осталась 1 минута. Он, поднявшись с колен, одел на Сашино лицо очки, оставляя краткий поцелуй в изгиб челюсти. И вышел из гримерки, закрыв дверь, оставляя Романова в одиночестве. Саша дрожащими руками приводил себя в порядок и, прибежав к зеркалу, поправил укладку. А затем, хватая ноты, бежал сквозь людей, думая больше не о каком-то дурацком выступлении, а о Мишиных губах на своем члене. И секунду в секунду он сел на место в оркестровой яме, когда прозвенел третий звонок, а свет в зале погас. Московский стоял в середине, гордо разглядывая лицо каждого из музыкантов, но избегая одного. Сашиного. "Конечно, — вертелось у него в голове, — он уже достаточно насмотрелся на лицо Романова". В тот день движения рук дирижера были резкими, слишком четкими, а скрипач никак не мог собраться с мыслями. И хорошо, что никто не знает причину.