Маленькая игра

В тихой комнате с приглушенным светом было слышно лишь дыхание. Достоевский лежал на кровати, а сверху на его груди расположился Гоголь, слушая размеренное сердцебиение. Это было их особым видом наслаждения друг другом: когда один наслаждался тишиной и дыханием партнера, а другой — сердцебиением возлюбленного. Редко это перерастало во что-то большее. Но всегда бывают исключения. Внезапно, Николай вскочил, как он обычно подрывается, когда у него возникает какая-то неимоверная идея. Федор поднимается следом. — Что такое? — Дос-кун, я такое придумал, — улыбаясь во все тридцать четыре, восторженно пролепетал Гоголь. — Какое же? — почти заинтересованно спросил Достоевский. Николай ткнул в его грудь пальцем. — Хочу потрогать. — Потрогать что? Николай замялся. — Сердце. Федор удивленно посмотрел на парня. Он был готов ко всему, но чтобы к такому. — Каким образом? — уточнил Достоевский. — Будто ты не знаешь, — Николай посмеялся. — Способностью, конечно! Федор удивленно похлопал глазами. Это звучало довольно жутко и он не особо хотел бы проходить через такое. — Ну пожалуйста, Дос-кун, — словно прочитав его мысли, взмолил Гоголь, глядя на парня щенячьими глазками. — Пожа-а-алуйста. Хочешь, я взамен тоже исполню твое желание. А вот после этих слов Федор задумался. Николая трудно было заставить что-либо делать, поэтому предложение в обмен на желание звучало довольно заманчиво. Выдохнув, он задумчиво сказал: — Ладно, давай. — Ура, ура! Спасибо! — радостно ликовал Гоголь. Все начиналось обычно: прелюдия, как перед каждым их сексом. Они долго целовались, вдыхая запах тел друг друга. Николай кусал чужую шею, помечая ее, словно свою собственность, — что было недалеко от правды. Жилистые руки клоуна оглаживали хрупкое тело, лаская затвердевшие розовые соски. Возбуждение нарастало с каждой минутой. И вот, когда Достоевский уже был достаточно разгоряченным, Николай решил начать то, что задумал. — Ты готов? — учтиво спросил Гоголь. — Да, — кивнул Федор. Собравшись с силами и настроившись, Николай открыл портал способности, запустив туда руку, которая тут же оказалась внутри грудной клетки Достоевского. Рука сразу коснулась сердца. Федор немного дрогнул. Гоголь с легким нетерпением накрыл орган ладонью, аккуратно взяв его в руку. Сердце достаточно быстро билось, лаская ладонь своими сокращениями. Достоевский волновался. Это было очень странное ощущение, но он не мог его точно описать, однако ему было ужасно неловко, ведь его самый уязвимый орган сейчас в руках настоящего садиста. — Николай… — Да? Что такое? Он замялся. — Это так странно… — смущенно опустил голову Федор. Николай взял его за подбородок, разворачивая лицом к себе, глядя в блестящие аметистовые глаза с длинными черными ресницами. — Тише, все хорошо. Он накрыл губы Достоевского своими, нежно целуя. Сердце в этот момент значительно ускорилось, с новой силой отбивая ритм в руке. Гоголь начал двигать пальцами, ощупывая орган, изучая каждый его сантиметр. С интересом трогал предсердия, желудочки, артерии, оглаживал аорту. Затем он снова взял все сердце в руку, пока в этот момент язык бродил по рту Федора, который тяжело дышал в поцелуй и тихо мычал. Николай легонько сжал мышцу и Достоевский едва слышно застонал, разрывая поцелуй. Он задрожал, уткнувшись в плечо партнера. — Тише, Дос-кун. Гоголь сжал сильнее, заставив Федора заскулить от легкой боли в груди — Нет, не сжимай, — захныкал он. — Тш-ш, все хорошо. Сердцебиение начало ускоряться все больше от давления, которое мерно усиливалось. Длинные пальцы прижимали трепещущие желудочки, заставляя сердце сокращаться быстрее под натиском. — Прошу… — взмолился Достоевский. По щеке покатилась слеза. — Ты такой милый, когда я чувствую твое сердце в своей руке и сжимаю его, Дос-кун. Такой красивый и беспомощный, — два пальца сжались вокруг органа слишком сильно и Федор начал задыхаться, пока в это время Николай обкусывал его шею. — Такой жалкий. Как же ему нравился этот полный контроль: контроль самого жизненно важного органа. Как же Гоголю нравилось играться с его сердцем, отпуская на пару секунд и вновь сжимая, пока Федор хныкал, тихо плача и сжимая рубашку на плече Николая. Бедное сердце то ускорялось из-за нажима и смущения, то вновь замедлялось. Он начал массажными движениями сжимать орган, слушая, как дышит Достоевский, как задыхается и изнемогает от боли, а возможно и от возбуждения, ведь его член продолжал стоять, и более того, — истекать смазкой. — Больно… — прошептал Федор на ухо Гоголю. — Но так странно в груди. Странно чувствовать твою руку у себя внутри. Разумеется, это было далеко не все, — лишь начало. Гоголь уронил Достоевского на кровать, нависая над ним, с интересом замечая, как от этого действия сердце в руке забилось быстрее. — Волнуешься? — усмехнулся Николай. — Нет, — отрезал Федор. — А твое сердце говорит обратное, — сказав это, он сжал орган в руке, напоминая о том, что сердце Достоевского все еще в его власти. — Можешь даже не пытаться меня обмануть, Дос-кун. Федор тихо цыкнул. Ему было страшно: сердце колотилось так быстро, что было больно, но одновременно с этим почему-то и приятно от того, как Гоголь трогает его, как обвивает своими длинными пальцами и нежно сжимает, из-за чего орган начинал трепетать, словно птица в неволе, чьи крылья до крови ударяются о железную клетку. Николай снова начал целовать Федора, продолжая сжимать мышцу, затем разжимать, надавливать пальцами на желудочки, затем подниматься вверх, сжимая пальцами аорту. Достоевский постанывал в поцелуй и томно дышал, рукой прижимая возлюбленного к себе. Это слишком сильно возбуждало Гоголя: то, что прямо сейчас в его руке трепещет сердце объекта его вожделения, что оно так колотится от действий блондина, так усердно бьется в ладони, что становилось приятно, — не только в руке, но и в области паха. Хотелось поскорее вставить, но прелюдия была еще не закончена. Николай медленно спустился к твердым, горячим соскам, вылизывая и обсасывая их, словно грудной ребенок. Федор сладко застонал, а сердце забилось сильнее, будто готовое в любой момент разорваться. Давление на орган мерно увеличивалось, пока сердце не стало трепетать в ладони от нажима, а Достоевский не заскулил, дыша так быстро, что кружилась голова. Другая рука ласкала между пальцев правый сосок, пока левый подвергался беспощадным укусам, которые заставляли тело дрожать и извиваться. — Ты такой вкусный, Дос-кун, — сказал Николай, глядя в чужие мокрые глаза. — Ах! Разожми, — заскулил Федор, закатив глаза, — разожми… — Тш-тш-тш-тш, — Гоголь нежно коснулся пальцем влажных губ Федора, сжимая мышцу еще сильнее, заставляя тем самым извиваться слабое тело под ним. По щеке Достоевского покатилась слеза, но он не мог точно сказать, от боли или удовольствия. Было очень страшно, когда Николай слишком сильно сжимал мышцу, из-за чего перехватывало дыхание, становилось крайне тревожно где-то внутри, и боль отдавала за грудиной, когда орган начинал буквально трепетать от давления. Он уже в сотый раз проклял себя, что согласился на это безумие. Но он бы соврал, что не был возбужден, как бы это противоречиво не звучало. Пульс гулко стучал в голове, когда сосок снова оказался в плену влажного, горячего рта, покусываемый зубами, отчего приятно кололо в паху, и возбуждение уже до боли саднило в твердом члене. — Николай, — простонал Федор на выдохе, едва не задыхаясь от ощущений. Гоголя долго просить не пришлось. Рука опустилась к горячему члену, с которого уже капало. Он одним лишь пальцем стал растирать мокрую головку, отмечая, насколько сильно Достоевский намок. — Неужели, тебя все это так возбудило? Ты у нас мазохист, да? От этих слов сердце в руке заколотилось так сильно, что едва не выскочило из крепкой ладони, — и этим было все сказано. — Еще чего, — отдышавшись, наконец ответил Федор. — Можешь не оправдываться, Дос-кун, — горячо прошептал Николай прямо над ухом, из-за чего у парня пошли мурашки по спине. Внутрь вошел один палец, смазанный лубрикантом. Было уже даже не больно, а после того, как Гоголь почти моментально нашел заветную точку, Достоевский и вовсе изогнулся с громким стоном. Слабый орган затрепетал и был тут же сжат грубой рукой уже без всяких любезностей, что заставило Федора испуганно захныкать и задрожать, но удовольствия это не убавило, ведь Николай знал, как доставить ему максимальное наслаждение пальцами, и мастерски массировал простату так, что Достоевского выгибало — он едва ли не кричал от наслаждения. Рука на сердце вторила его сокращениям, но в более сдержанном темпе, ритмично сжимая орган, который с усилием выталкивал инородный объект, гоняя кровь по разгоряченному телу. Он аккуратно пережал аорту пальцами, чувствуя, как она лихорадочно пульсирует, и Достоевский снова начал прерывисто дышать. — Нет!.. Пожалуйста… только не… — пытался внятно сказать юноша, но слова путались от смешавшейся боли и удовольствия с паникой. — Разожми… п…прошу, К-коля… Наконец-то Николай услышал то, что так долго ждал от возлюбленного. Он сжал артерию сильнее, глядя Федору в глаза, едва целуя. — Скажи еще раз, — его голос стал властным. — Коля, прошу… — Достоевский задыхался, его дрожащие губы слегка посинели. — Прошу… разожми, иначе… Николай отпустил аорту и голос Федора снова прорезался, а дыхание стало более чистым. Он вновь застонал во все горло, но Гоголь не сдержался и опять обхватил бедный орган, сжимая трепещущие предсердия. Конечности Достоевского задергались, после чего он с громким высоким стоном кончил. Сердце, сжатое чужой ладонью, отбивало ритм в висках. Перед глазами потемнело от настолько оглушительного оргазма. Федор лежал, словно без сознания. — Ты такой хороший, Дос-кун. Кончил лишь от того, что я имел тебя пальцами. Тебе настолько нравится наша маленькая игра? — издевательски шептал Николай, выцеловывая пульсирующие артерии на шее, пока парень приходил в себя. Уже совсем скоро, внушительных размеров член терся о вход крупной головкой, которая сочилась предэякулятом. — Готов? — на всякий случай спросил Гоголь. — Зачем ты спрашиваешь? — нетерпеливо спросил в ответ Федор. — Как грубо, — сказав это, Николай неожиданно толкнулся внутрь, заставив Достоевского вскрикнуть. — Подыграл бы хоть. Худое тело задрожало в сильных руках, а сердце с новой силой заколотилось в ладони. Гоголь пока не спешил сжимать, смакуя момент того, как податливо трепещет орган в конечности, чувствуя себя в ней абсолютно свободно, пока нет давления. Узкие стенки сжались вокруг члена, не давая двигаться. — Любовь моя, не сжимай меня так сильно, — горячо произнес Николай, касаясь губ Федора. — Око за око, — ответил Достоевский, победно улыбнувшись. — Да? — удивился Гоголь. — Тогда зуб за зуб, — он с силой сжал чужое сердце, что оно едва могло совершать удары. Орган по инерции затрепетал в ладони, лаская ее своими попытками вытолкнуть помеху. Как же это возбуждало. Федор открыл рот в безмолвном болезненном стоне, по щекам покатились ручьи слез. Двигаться, наконец, стало легко и Николай начал долбиться в хрупкое тельце так, словно желал пробить насквозь, попадая аккурат по чувствительной точке. Глаза Достоевского до боли закатились, пока он едва не кричал от мучительного экстаза и боли в груди. Руки вцепились в чужие, царапая их ногтями. — Коля, прошу.! Ослабь хватку, умоляю… — из последних сил взмолился Федор, чувствуя, словно он падает в пропасть. Он чувствовал, как его сердце напряженно бьется, и каждый удар отдавал болью. Как рука с силой сжимает беспомощную мышцу, которая едва держится, чтобы не взорваться. Это было так больно, так стыдно и так приятно одновременно, что Достоевский был готов разорваться от чувств и ощущений. Он сгорал от стыда, что снова и снова умоляет своего мучителя, что тот чувствует каждый удар его самого яузвимого органа, что он целиком и полностью контролирует его сердце, и от этого приятно тянуло в паху, хотя щеки горели от всепоглощающего смущения, которое съедало его изнутри. — Ты такой хороший мальчик, Федя, — сказал Гоголь, страстно целуя его, отбирая последний воздух, который оставался в легких, безжалостно воруя его в свое удовольствие, пока член продолжал вбиваться в горячее, податливое нутро, заставляя хныкать и рыдать от эйфории. Но он не собирался сжаливаться над партнером, а вместо этого продолжал сжимать мышцу, которая беспомощно пыталась биться под сильным натиском. Ногти впивались в трясущиеся артерии, чудом не повреждая нежную плоть. Перед глазами Достоевского уже летали мушки: он мог поклясться, что еще немного — и потеряет сознание. Громкие шлепки разносились по всей комнате, а звук стонов в поцелуй смешался с пошлым причмокиванием. Николай сжал тонкую шею, перекрыв последний доступ к кислороду, и Федор с обреченными рыданиями на оставшемся выдохе кончил, до боли сильно закатив глаза, пока Гоголь продолжал шариться языком в его рту, ловя стоны на последнем издыхании. Следом за ним кончил и Николай с тихим стоном, разорвав поцелуй. Наконец, он отпустил измученное сердце, которое едва билось. Гоголь испугался, что случайно убил Федора, но все обошлось и маленький орган снова стал биться в привычном темпе. Когда Достоевский пришел в себя после того, как потерял сознание на несколько минут, он почувствовал боль в груди и горле. — Ты меня чуть не убил, бестолочь, — возмутился Федор, глядя на виновато потирающего затылок Николая. — Прости, — Гоголь по-щенячьи опустил глаза, после чего полез обниматься. — Насчет моего желания: ты будешь спать на полу месяц. — Ну Федя! Этот секс они запомнят надолго, вот только Достоевский на такое больше ни за что не согласится. Ни под каким предлогом.