Привлеченные души

Ризли, хмурый как зимняя буря, глава печально известной крепости Меропид, чувствовал металлический привкус крови во рту. Зал суда, с его резким запахом полированного дерева и пота, растворялся в белесом тумане. Последнее, что он помнил — безмолвный блеск глаз судьи Нёвиллета, сливающий воедино привлеченную душу с душой, холодное прикосновение металла к виску… и поглощающая без остатка тьма, липкая, заставляющая поддаться в ее столь непривлекательные объятия. Он очнулся в своей кровати. Снова. Солнце ещё не успело подняться. Четырнадцатый раз. Четырнадцать раз он переживал этот день — от раннего подъема до смертельного выстрела. Четырнадцать раз видел, как его собственная жизнь заканчивается в зале суда, где он присутствовал как свидетель обвинения. Четырнадцать раз, застрявший в бесконечном, жутком повторении одного и того же дня. Ризли медленно сел, жестко скрипнув пружинами кровати. Голова раскалывалась, будто кто-то методично долбил по ней молотком. Он дотронулся до виска — холодный металл не оставил следа, лишь легкое покалывание. Четырнадцатый раз… Это число прочно врезалось в его сознание, словно клеймо. Четырнадцать раз он проживал один и тот же день, запертый в издевательском цикле времени. Когда впервые Герцог очнулся после выстрела в своей собственной постели, он почувствовал только ужас после пережитого кошмара. Но когда день почти в точности повторился, ощущение необъяснимого сменилось чем-то другим — настойчивым, почти маниакальным, желанием разобраться, что происходило. В зале суда, где время текло, как застоявшаяся вода, Ризли испытывал все более острое ощущение, что его разум начинает трещать по швам. Каждый новый день, словно зеркальное отражение предыдущего, накладывал на его сознание тяжелую печать абсурда. Он не мог избавиться от мысли, что сходит с ума, и это ощущение постепенно становилось невыносимым. Свет, проникающий через высокие окна, казался ему слишком ярким, а звуки, доносящиеся из зала, — слишком громкими и навязчивыми. Каждый шепот адвокатов, каждое слово обвиняемого сливались в единый хаос, который резал ему уши и вызывал в груди тревогу. Он чувствовал, как его разум начинает задыхаться в этом бесконечном цикле, как будто он оказался в ловушке, из которой нет выхода. На третий обессиленный и охваченный паникой день Ризли, решил, что ему нужно поговорить с кем-то. Он вспомнил о единственной душе, которой Герцог доверял. Сиджвин — вот, кто мог наверняка оценить его состояние. В тот момент, когда Эмиссар встретил ее в лазарете, он засомневался на мгновение, но мелюзина была его последней надеждой, последним прибежищем от безумия, которое, казалось, подбиралось к нему все ближе. — Сиджвин, — тревога в голосе ощущалась почти на физическом уровне. — Я не знаю, как это объяснить, но мне кажется, что я спятил. Каждый день — это одно и то же. Я просыпаюсь, и все повторяется, как в каком-то кошмаре. Сиджвин, внимательно слушая, наклонила голову вбок, как будто пыталась уловить не только слова, но и эмоции, скрывающиеся за ними. Ее глаза сужались с каждым новым словом, произнесенным Герцогом, будто намекая ему продолжать. — Я вижу одни и те же лица, слышу одни и те же слова, и каждый раз умираю. Погибаю физически, но как? — Мужчина перевел дух. — Однажды я не смогу выбраться из этого. Что если я навсегда останусь здесь, в этом дне, как в бесконечном круге ада? Когда Ризли закончил свой эмоциональный поток, в лечебнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным шорохом бумаги и легким дыханием. Сиджвин, внимательно слушая его, вдруг разразилась смехом. Это был неожиданный, искренний смех, заставивший Герцога прикрыть веки. Его единственная надежда на попытку найти этому бреду хоть какое-то объяснение таяла на глазах. Сиджвин положила руку ему на плечо, будто бы успокаивая, все еще хохоча, так, как будто сама только что осознала всю абсурдность ситуации. В ее глазах сверкали искорки веселья, и, несмотря на все его переживания, Ризли не смог удержаться от ухмылки, заразившись ее настроением. Если он и сошел с ума, то хотя бы признает это с улыбкой на потрескавшихся, обкусанных то ли от волнения, то ли от непонимания, губах. — О, Ризли! — воскликнула она между приступами смеха. — Ты не спятил, ты просто попал в ловушку истинной пары! Да кто не сошел бы с ума, если бы каждый день был как повторение предыдущего? — Видимо я не единственный чокнутый здесь, — обеспокоенно кивнул Герцог сам себе и, облокотившись рукой на стол, вдруг задумался, начиная размышлять вслух: — Какая еще истинная пара? Я умираю изо дня в день от пули одного и того же револьвера, заряженного одним и тем же человеком. — Видишь ли, мир, в котором мы существуем, пронизан тонкой, почти неуловимой нитью судьбы. Каждый человек рождается со своей второй половинкой, соулмейтом, связанным с ним невидимой, но нерушимой нитью души. Это прекрасно и ужасно одновременно. Потому что, встретившись и не признав родственную душу, они оба попадают в петлю времени, разрушить которую можно лишь, как бы это банально не звучало, признанием. Цикл смертей — наказание за игнорирование плетения красной нити. — Если ты пытаешься меня успокоить, то получается дурно, — хохотнул Герцог. Он несомненно знал про истинные пары, но никто из них не рассказывал о том, через что приходилось им проходить ради этой, так называемой, «судьбы». Сиджвин, слегка прикусив губу, посмотрела на Ризли с глубокой серьезностью. В ее глазах зажглись искры понимания, и она, словно проводник в мир невидимого, начала говорить: — Знаешь, Ризли, иногда, чтобы вырваться из этого бесконечного цикла, нужно научиться замечать детали, — она сделала паузу, позволяя своим словам раствориться в воздухе, и продолжила, приподнимаясь на носочках к нему, как будто делилась древней тайной. — В священных писаниях говорится: «связанные кровью, душой и судьбой». Это не просто слова, как только ты покидаешь предназначенную тебе душу, вы оба умираете, начиная все сначала. Окруженный белоснежными стенами и запахом антисептиков, которые не могли заглушить его внутреннюю тревогу, Ризли глубоко задумался, всеми силами пытаясь осознать бренную реальность. Взгляд его блуждал по стерильным простыням и медицинским приборам, но мысли были далеко — о незнакомом соулмейте, который оставался в тени его жизни, возможно, даже не подозревая, по какой причине погибает, возвращаясь в начальную точку. Каждый день, словно по накатанному пути, Ризли получал пулю в висок и начинал сначала, как будто жизнь была не более чем театральной постановкой, где он играл одну и ту же роль. Но теперь, в этом холодном пространстве, его сердце наполняло не только смирение, но и глубокая печаль. Почему его истинная пара, та, кто мог бы разделить с ним эту темную сцену, также должна страдать. Он представлял её лицо, полное недоумения и тревоги. Она, как и он, наверняка не знала, в чем заключалась проблема. Теперь, когда он представлял ее в своих мыслях, он чувствовал, как в ее глазах загорается искорка отчаяния, как будто она пыталась понять, что происходит, но ответ оставался за пределами понимания. — Неужели это справедливо? — прошептал он. — Я умираю каждый день, но она не должна страдать из-за этого. А если я проживу день иначе, не приближаясь к, как ты там сказала, соулмейту? — Вы уже запустили цикл, неважно, что ты решишь изменить… — Мы все равно умрем снова, — холодно закончил Эмиссар, отталкиваясь со стола. — Тогда я вынужден попрощаться, иначе опоздаю на заседание. — Ризли отсалютовал рукой мелюзине и поспешно направился к выходу, продумывая, как ему вычислить предназначенного свыше человека. — Ищи человека, который, будто уже заучил сценарий, — прокричала напоследок Сиджвин и улыбнулась. — А еще, если ты снова умрешь, приди ко мне и вновь расскажи про свое сумасшествие! Я хочу, чтобы все параллельные версии меня были в курсе, — расхохоталась мелюзина, звонко хлопнув ладонями, будто предвкушая, как вновь удивится чудной истории. Последних слов Сиджвин мужчина уже не услышал, спеша в суд, намереваясь прервать череду безумных дней или, точнее, одного назойливого дня. *** С тех пор Ризли судорожно начал подмечать даже малейшие детали, словно пытаясь разгадать непостижимую для его разума загадку. Путался в мелких фрагментах мозаики, которые раньше оставались незамеченными: трещина на высоком потолке, число проходящих мимо него людей, даже выражение лица уборщицы, которая убирала в величественном помещении. Герцог неустанно продолжал наблюдать за происходящим в зале суда, погруженный в свои мысли. Все вокруг оставалось неизменным: те же стены, те же лица, те же звуки. Но лишь одно — Юдекс, судья Нёвиллет, не вписывался в этот бесконечный цикл. Его поведение в последние дни вызывало у Ризли смешанные чувства. Ему казалось, что это лишь прихоть превратной судьбы, пытающейся спутать карты. Словно невидимая рука постоянно меняла расклад, и он не мог найти нужные карты, чтобы разыграть партию и выйти, если не победителем, то хотя бы не проигравшим. В один из дней, когда Юдекс опоздал, стал началом этой странной аномалии. Ризли, ранее лично не знакомый с Судьей, но наблюдавший за ним все циклы перерождения, заметил, как остальные участники процесса переглянулись, недоумевая, что происходило. Судья, наконец, вошел в зал, и атмосфера наполнилась напряжением. Но это было лишь предисловие к тому, что последовало дальше. На следующий день Нёвиллет пришел вовремя, но его поведение было совершенно непредсказуемым. Он расхохотался, когда подозреваемый начал давать показания, полные нелепых выдумок и детских фантазий. Ризли не мог осуждать его — и сам едва сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. Слова обвиняемого звучали так абсурдно, что даже самые серьезные лица в зале не могли удержаться от улыбки. Это было как будто комедия, разыгрываемая на фоне серьезного судебного разбирательства. Однако одиннадцатый день злосчастного заточения принес с собой скуку. Нёвиллет сидел, обводя скучающим взглядом всех собравшихся. Его лицо выражало усталость, как будто он уже давно потерял интерес к этому делу, к этим людям и их историям. Ризли чувствовал, как его собственное волнение начинает угасать в этой атмосфере безразличия. Судья, который должен был быть символом справедливости, казался потерянным в рутине, и это вызывало у Эмиссара беспокойство. В двенадцатый и тринадцатый день Герцог начал обезьянничать сам. Ему было невыносимо сидеть среди приевшихся лиц, слушать в очередной раз одни и те же показания, полные то ли полуправды, то ли полулжи. Ризли чувствовал, что ключ к выходу из петли времени прячется где-то в этих заученных деталях. Он снова и снова пытался изменить что-то в своем поведении. Пытался поговорить с Нёвиллетом на отвлеченные темы прямо в разгар заседания, будто намекая всем вокруг, что вот он — истинная пара, ведущая себя неординарно, в надежде, что его заметит один единственный человек, страдающий изо дня в день так же, как и сам Ризли. Но результат всегда был один — смертельный выстрел в зале суда, и снова — 6:00 утра, звонок будильника. Ризли, погруженный в монотонность бесконечно повторяющегося дня, анализировал дело с маниакальной тщательностью. Каждый повтор был идентичен предыдущему: те же свидетели, те же показания, тот же напряженный воздух в зале суда. Он изучал каждую деталь — мимику свидетелей, жесты, даже едва заметные изменения в освещении. Четырнадцать раз он проживал этот день, чувствуя, как усталость накатывает волнами, оставляя на лице печать изнеможения. Его взгляд, словно игла в стоге сена, искал ключи к разгадке, к выходу из этого временного плена. На четырнадцатом повторе, случайно или нет, взгляд Ризли зацепился за Судью Нёвиллета. В этот момент, словно молния пронзила его сознание, озарение пришло внезапно. Не свидетели, не улики, а лишь они двое — он и Нёвиллет — были единственными, кто вносил хоть какие-то изменения в этот застывший во времени цикл. Это было не просто наблюдение, а осознание, ощущение сопричастности, тайной связи. Судья Нёвиллет, человек, казалось бы, невозмутимый и сдержанный, бросил на Герцога короткий, но проницательный взгляд. Его глаза, полные нескрываемого интереса, проникли сквозь видимую усталость на лице Ризли, до самого его ядра. Судья видел все — осунувшееся лицо, бледность кожи, сжатые губы, выдающие напряжение и внутреннюю борьбу. В этом взаимном взгляде, Эмиссар наконец точно удостоверился в своем случайном подозрении, выраженном в безмолвном признании, в скрытом значении взора Нёвиллета, уставившегося в уставшие, но полных надежды глаза. Ризли почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не страх, а скорее… волнение. В этой невербальной коммуникации, он уловил нечто большее, чем простое наблюдение. Нёвиллет знал. Знал о петле времени, о бесконечно повторяющемся дне, так же, как и о причине застывшей в моменте жизни. Или, по крайней мере, подозревал. Эта мысль, подобно лавине, обрушилась на Эмиссара, смывая усталость и оставляя после себя ошеломляющее просветление. Если Нёвиллет тоже заперт в этом временном капкане, то все можно изменить. Дело перестало быть просто назойливой загадкой и превратилось в гонку со временем, в поиск выхода из заколдованного круга вдвоем. Ризли решил действовать. Юдекс произносил очередную, заученную наизусть обоими мужчинами, фразу, но Ризли, вместо привычного молчания, прервал его. — Ваша честь, у меня есть кое-что важное, что я должен сообщить вне протокола, — он не кричал, не делал резких движений, просто спокойно, но твердо остановил привычный ход событий. Тишина повисла в зале суда, гул ожидания заполнил пустоту. Даже вечно недовольно бормочущий адвокат защиты смолк, словно ожидая сигнала к действию. Нёвиллет, сохраняя внешнее спокойствие, кивнул, позволяя Ризли продолжить. — Этот день повторяется, — тихо произнес Эмиссар, вглядываясь в глаза Судьи. Он не ожидал мгновенного понимания, готов был к недоверию, к отторжению. Однако, Нёвиллет не отреагировал на его заявление так, как ожидал Герцог. Вместо скептицизма или возмущения, он лишь слегка приподнял бровь, в его взгляде читалась скрытая улыбка. — Я тоже заметил некоторые… несоответствия, — его губы слегка дернулись в подобии улыбки, придавая томному голосу Нёвиллета, что едва слышно прорезал тишину, оттиск игривости. — Знаете, Судья Нёвиллет, я больше не желаю, чтобы после приговора господина Эйдена, товарищ с третьего ряда, сидящий рядом с выходом, проделал в моем виске новую дырку, — будто в подтверждение своих слов, Ризли обернулся, выискивая взглядом своего убийцу. — Не соизволите ли прервать цикл бесполезных смертей? Или вам нравится наблюдать, как я умираю? — Господин Ризли, я с радостью помогу вам выбраться из петли, но для начала… — Юдекс важно ударил тростью, что всегда держал при себе на заседаниях, ведь после ее глухих ударов, чаще всего выносился приговор и более он не подлежал обжалованию. — Задержите мужчину в сером костюме, сидящего на третьем ряду, там, куда указал Герцог крепости Меропид… — Боитесь, что он выстрелит раньше времени? — хохотнул Ризли, хитро щуря глаза. Ризли, лицо которого до сих пор держало оттиск усталости от напряжения последних часов, резко оттолкнулся от трибуны. Скрежет его стула по полированному дубу прорезал тишину зала, заставив всех присутствующих — присяжных, адвокатов, даже безмятежных, казалось бы, судебных приставов — вздрогнуть. Его движения были не просто решительными, они были настолько решительными, что казались неестественными, словно пружина, долго сжатая, наконец, распрямилась с дикой, необузданной силой. Он двигался, преодолевая расстояние между ними, словно кинжал сквозь масло. Взгляды, полные недоумения и шока, скользили по нему, но Ризли их не замечал. Его глаза были прикованы к одному человеку — к Судье Нёвиллету, возвышающемуся на своем подиуме, окруженному ореолом привычного, невозмутимого спокойствия, которое сейчас трещало по швам, как тонкий лед под весом слишком тяжелой фигуры. Сердце Ризли бешено колотилось, отбивая драматичный ритм, сопровождающий его личное восхождение на пьедестал. Каждый шаг был выверен, продуман, каждый мускул его тела напряжен до предела, словно он собирался совершить гигантский прыжок в бездонную пропасть, в неизведанное будущее, полное непредсказуемых последствий. Наконец, он достиг подножия судейского возвышения. Две ступени. Одна. Ризли остановился перед Нёвиллетом, дыхание сбилось, грудь вздымалась от бешенного ритма сердца, но в его глазах горел факел неистовой, почти животной решимости. Его голос, когда он заговорил, был тих, приглушенный, но донесся до каждого уголка зала с кристальной ясностью, пронзая напряженное молчание, словно луч света в темной пещере. — Судья Нёвиллет, — прошептал Герцог, голос его был едва слышен для толпы, но пронзителен для мужчины, которому были адресованы следующие слова: — ты моя родственная душа, и я принимаю тебя. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как вынесенный смертный приговор, заставляя всех присутствующих замереть в ожидании. В зале воцарилось гробовое молчание, нарушаемое лишь едва слышным шелестом шелковых мантий адвокатов, словно шепот призраков. Даже стрелка часов, казалось, замерла, ожидая разрешения продолжить свое неумолимое движение. А затем Ризли склонился. Не для поклона, не для выражения смирения, а для поцелуя. Поцелуя, жадного, страстного, полного отчаяния и надежды, поцелуя, в котором, казалось, сосредоточилась вся сила чувств, сдерживаемых годами, веками, возможно, даже целыми эонами, когда их души неистово искали соприкосновения друг с другом. Это был поцелуй, отражающий тяжесть неопределенности, величину риска и безрассудство любовного порыва. Этот поцелуй, наблюдаемый всеми присутствующими, стал последней точкой в многодневной драме, завершающим аккордом истории, полной интриги и неразрешенных вопросов. Нёвиллет, известный своим железобетонным спокойствием, неожиданно побледнел, его рука непроизвольно дернулась, будто намереваясь остановить нахала, что сорвал затянувшееся заседание, и в глазах мелькнуло удивление, сменяющееся некой смесью шока и… неужели взаимности? Губы Герцога сминали рот Нёвиллета в поцелуе, который прервал все — затянувшийся судебный процесс, изумление присутствующих, даже саму нескончаемую петлю повторяющегося дня. В этот момент время, как показалось, выдохнуло, распрямилось и начало свой ход в прежней манере. Мир растворился в сладко-горьком вкусе освобождения. Это был не просто поцелуй — это был прорыв сквозь границы заторможенной реальности. — Кхм, — пришел в себя кто-то из зала, — Ваша честь, прошу перерыв! Понимаю, сегодня 14 февраля и все, как с ума посходили, но, Верховный Судья, Вы-то куда? — недовольно пролепетал один из адвокатов защиты, явно наслаждаясь своей храбростью. Зал суда, обычно внушающий трепет своим величием и официальностью, на мгновение растерял всю свою былую тишину и превратился в оживленный муравейник. Адвокаты шептались, присяжные переглядывались, даже строгие приставы потеряли свою обычную невозмутимость. Один из них, молодой человек с застенчивым взглядом, тихонько почесал затылок и неловко рассмеялся. — Может выйдем, Судья явно сейчас занят, — прошептал он своему коллеге, получив в ответ лишь укоризненный взгляд. Судебный секретарь, женщина с идеально уложенными седыми волосами, быстро встала и объявила: — Порядок в зале! Заседание приостанавливается до момента, пока Верховный Судья не разберется с более важными вещами! Прошу покинуть зал заседания. Следующие несколько минут прошли в растерянности. Люди, нехотя поплелись к выходу, браня новоиспеченных любовников. Все присутствующие не могли понять лишь одного: как абсолютно бесчувственный, словно высеченный из камня, Юдекс мог позволить случиться такому безобразию в разгар суда? Да еще и охотно участвовать в подобном разврате. И даже день всех влюбленных не был оправданием столь неподобающему поведению. И лишь двум, увлеченным поцелуями, людям было все равно. Для них этот день тянулся бесконечно долго и мучительно медленно. — Ты ведь с первого дня понял, что оказался в петле? — вдруг пробормотал Ризли во влажные от поцелуев губы Нёвиллета. — И да, а как ты умирал? — Как-нибудь я найду время для аудиенции и все тебе расскажу, — важно ответил Судья, поправляя свой костюм, словно давая понять, что разговор, как и непредвиденные ласки, закончен. — Вы и впрямь бессердечны, Ваша честь…