Дело святого Валентина

      День тогда выдался холодным, но ясным. Под ногами игриво скрипел снег, который ещё не успели смести подальше с дороги — или вовсе не собирались никуда сметать. Всё-таки в полицейский участок ходят реже, чем в таверны.       Анастасия ходила быстро, и всё же, когда она дошла до двери, щёки горели от холода. И, возможно, совсем немного от предвкушения. День сегодня, можно сказать, особенный, и не только потому, что госпожа Ардашникова снова собиралась почтить полицию своим присутствием — это-то как раз не новость. А новость в том, что никакого уголовного дела сегодня не было.       Улыбаясь своим мыслям, Анастасия вошла в тёплый участок. И тут же была встречена настоящим переполохом.       — Боржур, Анастасия Андреевна! — раздался голос Перетрухина. Сам он как раз выбирался из-за стола, заваленного делами, другими бумагами и невесть чем ещё. Ничуть не лучше дело обстояло на других столах — и на полу.       — Доброе утро, Фили… — но закончить ей не дали.       — Неужто сама Анастасия Андреевна? — почти грубо оттолкнув Перетрухина, по другую сторону перил появился Смолокуров. — Утро доброе, утро доброе… Чем порадуете? Уж не новое ли дело нашли?       — Нет, нет, Тарас Петрович, — пробормотала Анастасия, осматриваясь с растерянной улыбкой. — А у вас здесь что, генеральная уборка?       — Можно и так сказать, Анастасия Андреевна! — громко ответил из завалов Ухов и тихонько прыснул.       Анастасия перевела взгляд на Перетрухина, но тот стоял с таким серьёзным выражением, что вывод напрашивался всего один — изо всех сил притворяется.       «О-ля-ля».       — Ничего особенного, Анастасия Андреевна, — чересчур бодро ответил Смолокуров, — не извольте беспокоиться. Так что у вас, ежели не дело? Чаю не хотите? На улице, чай, не лето, а сегодня ещё и подморозило.       — Как есть подморозило, — поддакнул Перетрухин.       Подозрения, что полиция занимается совсем не уборкой, лишь укреплялись. Только неясно было, чего ради они в таком случае участок перерывали. Для дела — больно уж веселые. Для личного дела — больно уж энергичные.       — От чая не откажусь, — улыбнулась Анастасия. — А цель своего визита я бы хотела озвучить в вашем кабинете, если позволите.       Она уже сняла шапку и направилась к кабинету, как вдруг необычно приветливый и разговорчивый пристав в два шага опередил её и прижался спиной к двери, да так резко, что содрогнулся весь участок.       — Туда нельзя.       Анастасия вопросительно вскинула брови.       — Пардон?       — Там… не прибрано.       По комнате разнеслось знакомое хихиканье, но тут же смолкло, стоило Смолокурову многозначительно прочистить горло.       Происходящее забавляло, но не настолько, чтобы продолжать подыгрывать.       — Ухов, голубчик, чай, — напомнила она, а затем слегка свела брови. — Что с вами сегодня, Тарас Петрович? Случилось что?       Смолокуров и правда выглядел донельзя странно для столь раннего часа: весь растрёпанный, с ослабленным воротником. Как будто сначала как следует накричался, а потом повалял по отдраинным полам участка очередного задержанного. Одна прядка на его голове так выбилась, что пальцы чесались её пригладить, но Анастасия только крепче сжала сумочку.       — Да как же, ничего не случилось, — проговорил Смолокуров, то ли напрягшись, то ли пожав плечами, — а со мной сегодня… Да вот, кстати, о сегодня… Может, слышали, сегодня… ну этот, как его… святого какого-то…       Улыбка сама растягивала губы, и сколько их ни кусай — всё без толку.       — Какого-то святого? — повторила она, почти слыша, как разрывает от смеха Ухова, который хлопотал над чаем. Переполох уже спал, и все бумаги возвращались на места.       — Да, имя хоть убей запамятовал…       И посмотрел на верных урядников, да только те помогать начальству не собирались.       — Не Валентин, случаем?       — Да, да, он самый. Отчего-то так и думал, что вы знаете.       — Да кто ж не знает, Тарас Петрович, — Ухов почти плакал — от смеха — когда передавал Анастасии чай. — Осторожно, горячий.       — Мерси…       Анастасия с удовольствием отхлебнула горячего чая, чувствуя, как щёки размораживаются под теплым паром, исходящим от стакана. Затем она снова подняла взгляд на пристава и выгнула бровь, ожидая продолжения.       — Ну, значит, Валентин… И, раз сегодня такой день… Я подумал… может, вы, я…       Очень хотелось поймать каждое его слово. Подумать только, Тарас Петрович знал про день святого Валентина! И явно что-то на него придумал, необычное, наверняка ужасно ему несвойственное — и ради неё… Но внятных слов становилось всё меньше, пока пристав не пробормотал что-то совсем неразборчивое и не замолчал, смотря на неё с каким-то болезненным ожиданием.       Анастасия хорошо знала этот взгляд. Он означал: «Помогите, Анастасия Андреевна, я больше не могу».       И как тут прикажете не улыбаться?       — Знаете, Тарас Петрович, я ведь к вам тоже по поводу этого, как его, святого Валентина, — сказала она и сделала паузу.       — Да вы что, — не заставил себя ждать спасённый.       Анастасия скромно кивнула и снова отпила из стакана — на этот раз не отрывая взгляда от пристава.       — Да, Тарас Петрович, и очень бы хотела обсудить его дело в вашем кабинете, но, — театральный вздох, — раз там не прибрано, придётся…       — Пойти в другое место, — вставил проходящий мимо Перетрухин. Смолокуров послал ему такой взгляд, что он чуть не уронил стопку бумаг, но продолжить ему это не помешало: — Мы всё утро Тарасу Петровичу об этом говорим. Говорим, вот придёт барышня, вы её сразу куда-нибудь пригласите, как подобает, а то негоже такой день в участке-то…       Смолокуров почти рычал.       — Перетрухин…       — Молчу, Тарас Петрович, молчу! — и всё-таки выронил бумаги — всей стопкой и аккурат между Анастасией и Смолокуровым.       Казалось, пристав вот-вот вспыхнет от гнева. Только у Анастасии это вызвало отнюдь не желание поскорее убраться прочь с его глаз и подождать, когда вспышка пройдёт, нет — она звонко рассмеялась.       Весь участок, включая Перетрухина, тут же повернулся к ним.       — Вы так мило злитесь, Тарас Петрович, — голос, конечно, пришлось понизить, — и куда же вы собирались меня пригласить?       Смолокуров уже не прилипал к двери, но из-за Перетрухина не мог подойти. Одной рукой он нервно пригладил волосы, другой поправил пояс, хотя ни то, ни другое не добавило его виду статности.       — Есть один парк от набережной, недалеко отсюда, — прочистил горло, — можем прогуляться и заодно обсудить этого… кого вы хотели…       — Святого Валентина, — подсказала Анастасия, пряча улыбку в стакане чая.       — Вот его.       — Замечательно, я согласна, — она была готова поспорить, что плечи пристава после этих слов расслабились, точно с них сняли пару мраморных плит, — но сначала я допью чай.       Когда чай был допит, участок почти вернул себе прежний вид. Анастасия не успела заметить, когда Смолокуров успел проникнуть в кабинет за шинелью, но перед ней он появился уже полностью одетым.       Признаться, после этих десяти минут, проведённых в тёплом помещении, возвращаться на улицу совсем не хотелось, но в сумочке лежала одна очень важная коробочка, доставать которую в присутствии других не хотелось ещё больше.       Но как только они оказались в безлюдном дворе, Смолокуров вдруг заговорил:       — Анастасия Андреевна…       — Уж теперь извольте объясниться, Тарас Петрович.       — Да что тут объяснять! Все уши прожужжали этим днём святого, чёрт бы его побрал, Валентина, мол, каждая портовая крыса уже о нём знает, один вы, Тарас Петрович, как в каменном веке! Тьфу ты…       Анастасию снова пробивало на смех, но вместо того, чтобы рассмеяться ему лицо, она незаметно открыла сумочку.       — Подумать только, вы правда не знали? Я думала, у вас в такой день весь Васильевский остров у дверей топтаться будет… Смею предположить, что переполох в участке как-то связан с делом святого Валентина?       — Всё-то вы шутите, Анастасия Андреевна… А не смешно, между прочим! — Смолокуров поморщился и фыркнул, совсем как раздражённый пёс, но следующие слова произнёс на пару тонов ниже. — Сказали, в такой день знакомым барышням принято подарки дарить, вот я и…       — Знакомым? — переспросила Анастасия, пряча коробочку за спиной.       Мгновение они смотрели друг на друга. Затем Смолокуров отвернулся и будто сердито повторил:       — Знакомым.       — О-ля-ля…       — Что ля-ля?       — Ничего, Тарас Петрович… Это вам.       Он уставился на коробочку так, словно в руке Анастасии был динамит. Затем указал на неё пальцем в перчатке.       — Мне?       — Вам-вам, знакомый господин. Домашнее, как вы любите.       Притворное равнодушие начисто смыло волной веселья — Тарас Петрович не только мило злился, но и ужасно мило удивлялся. Захотелось перестать ломать комедию, приподняться на носках и оставить поцелуй на щеке, пожелав хорошего праздника, но… Не так далеко они отошли от участка.       — Я, признаться, Анастасия… Андреевна… — Смолокуров осторожно принял коробочку, — тоже хотел вам подарок сделать. Почему-то так и думал, что вы с утра пораньше заглянете, времени по лавкам бегать не оставалось.       — Вы что же, искали подарок в участке? — таки хихикнула, но это всё презабавный пристав, не более!       Смолокуров не сказал ни да, ни нет, но так заозирался, что ответ стал ясен без всяких слов.       — Вы сегодня сильно заняты?       — Да не то чтобы.       — Тогда мы могли бы пройтись по всяким лавкам, что думаете? Как раз и подарок подберёте, — говоря, Анастасия невесомо положила ладонь ему на предплечье.       Как и следовало ожидать, пристав мгновенно согласился — и всю прогулку уминал домашнее печенье.