среди твоих роз

Руки бессильно скользнули по бёдрам и двумя верёвками повисли вдоль тела. Светло-серое небо. Тёмно-серая вода. Небо. Вода. Небо-вода-небо-вода. Падение — стремительное и чертовски пугающее. Ему страстно хотелось кричать, но страх предательски сковал горло, и он вынужден был лишь молча хватать ртом холодный воздух, парадоксально обжигающий лёгкие. Свист в ушах становится почти невыносимым. Сколько прошло, вечность? Он был уверен, что падение заняло не более пары-тройки секунд, но каждая из них ощущалась проклятой бесконечностью, полной страха и бессилия. Налетевший с особой страстью ветер на прощание поцеловал его щёки и лоб, и студёная поверхность озера приняла его с нещадной жестокостью. Вода бесцеремонно, как старая знакомая, обвила тело, тысячью иголок пробралась под клёпаную кожаную броню, пронизала каждую клетку, окончательно лишая сил и рассудка. Озёрная вода в секунду побагровела, рассыпая по округе кровавые брызги. Он не знал, чья это кровь, и, всесильные боги, он тысячу раз был уверен, что и не хочет этого знать. Он предпочёл бы думать, что это пал в битве сражённый его рукой, трижды проклятый вместе со своим драконом Деймон Таргариен, но только не он. Пожалуйста, ради всего святого, только не он. Однако глухая к мольбам вода затягивала его, утаскивала на чернеющее дно. Он понимал, что утопает, но не мог отдаться смерти сразу. Холод кусал его, как голодная собака, крепко стискивал, как клубок цепей, не давая пошевелиться и лишая возможности сдаться. Он сделал последний отчаянный рывок, но… безуспешно. Мир расплывался, гас, однако оставалось единственное, что он видел — звёзды, мерцающие высоко над водой. Улыбка тронула губы и в тот же миг погасла. Эймонд Таргариен внезапно осознал, что не мог видеть звёзды: в левой глазнице его был сапфир, а из правой прямо сейчас торчала Тёмная сестра. *** — Спой мне. Лорд Седрик невесело усмехнулся. Это последняя просьба, которую он ожидал услышать. Здесь. Сейчас. Здесь, в этом злорадном шёпоте ворвавшегося сквозь выбитые витражи ветра, что терзает рваные знамёна. Здесь, среди испещрённых трещинами каменных плит, среди обломков мраморных колонн и принесённых снаружи бурей жухлых листьев. Здесь, у подножья искорёженного, погребённого под слоем пепла остова трона, напоминавшего скорее надгробие, чем символ королевской власти… — Спой мне, Седрик, — спокойно повторил павший принц, и лорд уверился в том, что просьба, нелепым призраком повисшая в воздухе, не была плодом его воображения. Седрик с силой сжал руки на его плечах: так, будто бы теперь его сердцу предстояло биться за двоих. «Смотри, — с горькой иронией думал он. — Всё случилось так, как ты и хотел: принц Меридиана пал к твоим ногам». И разрази его гром, если это было не так! Ещё час назад принц Фобос был всем, а сейчас тело его беспомощно распластано на холодном камне, голова покоится на коленях советника, кровь стремительно утекает, смешиваясь с пеплом, гуляющим по залам разрушенного замка. Аристократично бледное, с неизменным отпечатком горделивой красоты лицо сейчас потеряло лоск, а в плотно сжатых тонких губах явственно читались рвущиеся наружу боль и страх. — Битва в замке! — доносилось с улицы. — Узурпатор пал! Меридиан свободен! Узурпатор пал! Да здравствует наследница! Рука Седрика дрогнула, и он почти нечаянно коснулся обескровленной щеки. Фобос издал хриплый вздох, вырвавшийся из груди протяжным свистом. Хотелось закричать, заплакать, хотелось трясти его за плечи и отчаянно молотить по лицу — что угодно, лишь бы вырвать его из костлявых лап смерти, вдохнуть в него жизнь, дышать –за него, погибнуть — вместо… Привычный мир рушился. Он знал, что случилось. Он знал, кто пришёл с огнём и мечом в руках и блеском короны в глазах. Он знал их имена, но сейчас это было неважно. Сейчас Седрик видел пред собою только стекленеющие серые глаза Фобоса. В этих глазах он видел отражение собственного отчаяния, что теперь неумолимо росло внутри. В его руках медленно погибал тот, кто когда-то был его принцем, а теперь — просто человеком, у которого не хватало сил бороться. Седрик осторожно наклонился, касаясь губами влажного лба. Ему хотелось верить, что этот жест даст господину хотя бы секунду облегчения, и от этой мысли становилось легче ему самому. «Не бросай меня, молю тебя», — еле слышно прошептал он. Лорд знал: его любовь не спасёт их. Фобос уходит, оставляя Седрику лишь испепелённое королевство, остывающий мир, который без него будет ещё мрачнее — хотя казалось, куда ж ещё?.. Лорд-змей разомкнул губы и затянул мелодию. Он не знал песен, но если Фобосу от исполнения этой простой просьбы станет легче, он готов петь, пока не закатится навсегда солнце. Сердце павшего принца затихало. *** Эймонд знал, что после потери сознания первыми всегда возвращаются звуки. Однако сейчас что-то было не так: вокруг царила тишина. Он не слышал ни случайных движений, ни шёпота ветра, ни чужих напуганных голосов, пробивающихся, как сквозь плотную перину. Принц Таргариен прислушался к ощущениям возвращающегося в реальность тела и понял, что лежит в зарослях влажной от росы травы. Нужно открыть глаза. Ему было страшно, жутко, как никогда раньше, но в голове билась навязчивая мысль: просто открой глаза, ведь неизвестность пугает более всего. «Я не могу! — умоляюще подумал он. — Я слепец. Я слепец! Сукин сын Деймон всадил мне меч в единственный глаз. Я больше никогда ничего не увижу». — Просто открой глаза. И он поддался. Лунный свет пробивался сквозь плотную зелёную листву большого дерева, окрашивая её в фантастически яркие цвета. Справа и слева от него алыми пятнами крови мерцали розы. Эймонд непонимающе коснулся лица: повязка на левом глазу была на месте, а правый… видел. Ни меча, ни залитых кровью щёк, ни пронизывающей до самых тонких струн души боли. Будто бы и не было этой безжалостной, беспощадной битвы над Божьим Оком. Он неосознанно пригладил серебряные волосы: влажные на затылке, и только. Эймонд судорожно огляделся. Голова была неприятно тяжёлой, и сознание возвращалось медленно, тонкой струйкой, точно после пробуждения от липкого кошмара. Мир вокруг был странно знакомым. Принц попытался встать, ладони уверенно легли на землю и вдруг… Вдруг острое лезвие простой мысли пробило его разум. «Я уже был здесь», — подумал Эймонд, и осознание пришло рывком в тот же миг. Дыхание, только восстановившееся, вновь сбилось. Эти розовые кусты. Эта ночь и луна. Эта туманная дымка, ласково обволакивающая каждый лепесток. Этот яркий, заполнивший всё вокруг аромат влажной земли и цветов. Теперь он точно знал. Он уже был здесь. Взгляд единственного глаза скользнул по розарию, и сердце отозвалось ноющей болью. Что-то из самых потаённых глубин души, похороненное, заваленное ворохом бумаг, залитое кровью междоусобицы и драконьим пламенем, зверски рвалось наружу. Эймонд сомкнул веки. Он чувствовал чьё-то присутствие. Чувствовал руки, что когда-то сжимали его ладони, и губы, скользившие по нежной шее. Это место наверняка ждало его возвращения. Его хозяин наверняка ждал его возвращения. Не размыкая век, Эймонд вдохнул цветочные ароматы и негромко голосом, но крича сердцем, произнёс: — Здравствуй, Фобос. И принц Меридиана услышал. Появился невесть откуда, всё такой же неприлично красивый и, безусловно, это знающий. Ворвался в мир Эймонда ароматами занесённых с мороза цветов, скользнул губами по щеке и встал чуть поодаль. — Здравствуй, Эймонд. Я скучал. Принц Таргариен, не скрывая улыбки, повернулся навстречу голосу. Видеть его снова — безумие, но разве в том, что обычно зовут любовью, нет места безумию? Они не виделись два года. Недолгий срок разлуки, но и за эти двадцать четыре луны у них случилось столько, что на вопрос «Как дела?» проще ответить, предоставив пару свитков летописца, чем пытаться пересказать самостоятельно. Жизнь, как и следовало ожидать, оставила на них обоих свой отпечаток — читался он в лицах, в движениях, и даже в глазах, что заметно потускнели. К собственному удивлению, Эймонд подошёл первым. Пред Фобосом предстал сейчас не пылкий юноша, полный высоких идей и надежд, что прибыл однажды на Меридиан просить помощи в войне за трон, но мужчина — мужчина, знающий себе цену, повидавший жизнь, со следами бесконечной усталости на всё таком же благородно красивом лице. Эймонд был другим, но, чёрт его подери, в то же время оставался тем же — в своей лёгкости, в своей стойкости, в лукавом блеске единственного глаза, где отражался свет того времени, где они могли без зазрения совести позволить себе маленькие шалости. Фобос стоял у скамейки, где завершился один из последних их разговоров, и руки его предательски дрожали, что принц попытался скрыть, спрятав ладони в широких рукавах. — Ты здесь, — прошептал он, и голос его звучал так, словно не было ни этих лет, ни расстояния между ними. — Я думал, что никогда не увижу тебя снова. Эймонд молчал несколько мгновений, подбирая слова. Внезапно оказалось, что завести разговор с Фобосом-незнакомцем было куда как проще, чем с тем Фобосом, из спальни которого он трусливо сбежал, стыдясь самого себя. — Я тоже так думал, — наконец нашёлся он. — Но, кажется, долгосрочное планирование — не самая сильная наша сторона. Фобос хмыкнул. — Ты изменился, — сказал он, и не было в этих словах ни упрёка, ни сожаления: голый факт. — Я, кстати, тоже. Эймонд не мог не отметить этого. Куда-то пропала вся жестокая ироничность принца Меридиана, безмятежность в тонком строгом лице, лёгкость взгляда. «Твоя война уничтожила и тебя самого», — не без горечи подумал Таргариен. — Всё это, — он обвёл рукой розовый сад, чтобы сменить тему, — твоих рук дело? Соскучился? Подглядел, как я ныряю в озеро, и решил спасти моё грешное тело? Фобос тихо рассмеялся. — Я часто вспоминал тебя, Эймонд, но подчинить себе твою волю — выше моих сил. К тому же этот сад разрушен мятежниками, что устроили переворот. Нет, мой дорогой друг, мы не на Меридиане. Принц Таргариен ещё раз зачем-то ощупал абсолютно сухие волосы: хотелось найти подтверждение тому, что он не лежит прямо сейчас на дне Божьего Ока. Но Тёмная сестра не торчала из глазницы, а значит… Эймонд огляделся. Слева и справа от него обнаружились две дороги. Правый путь вёл сквозь переплетённые на манер арок ветви высоких деревьев. Листья, будто бы сияющие во мраке ночи, заманчиво тянулись к юному принцу, нашёптывали тихонько какие-то секреты, желали завлечь. Левая дорожка оказалась скрыта в тенях. На этом пути не было ни звуков, ни запахов — только густая тьма, и прохладный, разреженный воздух. Розовые кусты, стоявшие вдоль этого пути, были тронуты тленом: листья почернели и высохли, белые лепестки пожелтели, а красные давно устлали мощёную дорожку. Не было ни света, ни жизни — только холод. Эймонд безрадостно присел на краешек скамейки. Рядом опустился принц Фобос. — Я мёртв? — сомнение в голосе Таргариена почти не было слышно: ему хотелось услышать «да» только ради того, чтобы это сказал кто-то другой. Фобос промолчал. Понимание пришло неожиданно, как пробуждение от крепкого сна, но не принесло с собой ни паники, ни страха — знание, что вкралось в его разум нежным холодом, медленно растекающимся по телу. Эймонд больше не жив. Эймонд умер. Это не было страшно. О нет, это было пугающе спокойно. Он понял и принял это как факт, который нет смысла оспаривать. Будто он просто открыл глаза и попал в новый мир, только и всего. Боль ушла. Печаль ушла. Ушёл и гнев, и ненависть к тому, кто лишил его жизни. Лишил ли он его того же в ответ? Да какая уже разница. Для тебя, Эймонд Таргариен, всё уже закончилось. Впереди только вечное солнце. Лёгкость. Пустота. — Если после смерти требуется вечность сидеть с тобой в этом чёртовом розарии, то лучше бы я остался жив, — спокойно продолжал он. — Как знать. Быть может, боги послали тебе неслыханный дар переживать твой лучший день в жизни снова и снова, — отозвался принц Меридиана. Таргариен с кривой ухмылкой обернулся к нему. «Лучший день в жизни», — зачем-то мысленно повторил он. Боги, как глупо! Не может же и вправду день, когда принц Фобос сломил его волю, быть днём, когда он был по-настоящему счастлив? — Остановись. Сбитое дыхание, рывками вздымающаяся грудь и припухшие алые губы, требующие прекратить. — Умоляю, остановись. Влажный блеск на шее, небрежно распахнутый кожаный колет, белёсые с багровой окантовкой отметины от сжимающих запястья сильных рук. Принц Фобос послушно прекратил терзать губами нежную кожу шеи и поднял на Эймонда подёрнутые пьяной дымкой глаза. — Я желал тебя с той самой минуты, как впервые увидел. Я в шаге от того, чтобы овладеть твоим прекрасным телом. Так почему же я должен остановиться, Эймонд? — Фобос, мы не должны… — Ты прав. Не должны. Никому ничего не должны. Тело отозвалось сладким спазмом в паху, и он позволил себе отдаться без остатка этому чувству. Эймонд жалел о случившемся последние два года, но, седьмое пекло, найти бы в себе силы признаться, что это действительно был лучший день в его жизни, потому что тогда он был счастлив. Он был счастлив, потому что чувствовал себя… живым. — А ты? — хриплым от внезапного осознания голосом проговорил он. — Ты тоже мёртв? Ты тоже здесь, со мной, потому что… Потому что я — лучшее, что случалось с тобой? Фобос снисходительно улыбнулся. Он действительно помнил этот день как вчера. И он ни секунды не пожалел о том, что сделал это. Фобосу казалось, что всё его, Эймонда, существо было соткано из нежности. За кованной бронёй скрывалась тонкая душа, и Фобос не знал, как к ней подступиться. Тогда впервые в своей грешной жизни он готов был расписаться в слабости. Да, в юном Эймонде таилось столько невинности, что её хотелось вытащить наружу любыми способами, сломить её, грязно взяв в самом жутком борделе Меридиана, грубыми толчками выбить из него эту чертову святость. Он смотрел на припухшие губы Эймонда и откровенно любовался им, ловил затуманенный, почти пьяный взгляд единственного глаза и благодарил все небесные пантеоны за то, что глаз у этого парня всего один: умножить этот магнетизм на два было бы выше его сил. И в ту ночь он делал всё, как под аккомпанемент оркестра. Фобос мог снести с него одежду потоком ветра, вызванным взмахом руки, или сжечь её пламенем, не боясь причинить ему боль, ведь этот парень — кровь от крови дракона, плоть от плоти его. Но всё же ему доставляло невероятное удовольствие разоблачать Эймонда, одним изящным движением тонких длинных пальцев размыкать застежки, выпускать на волю бледное мускулистое тело. Ему всегда хотелось подчиняться грубым просьбам, покориться металлу в голосе, стонать, получая розоватые отметины на фарфоровой коже. Он столько раз проделывал это с Седриком, что отточил каждое движение до автоматизма: обхватить длинными пальцами горло, сжать до сдавленного хрипа, впиться в губы, бросить на постель, войти, запустить руки в волосы и сжать так, чтобы несчастный лорд изогнулся, чуть подавшись назад, и в довершении кончить на поясницу, залив семенем эти милые ямочки. Но в какой-то момент всё это стало таким чертовски скучным. Фобос точно знал, когда в их отношениях с Седриком это случилось. Принц не нуждался ни в чьей любви и старательно, но, впрочем, безуспешно убеждал в этом и себя, и других. Он с болезненной жестокостью насмехался над теми, кто, познав августейшее тело, ползал в ногах, шепча: «Я люблю вас, мой принц». Проявивший пред ним чувства становился в его глазах презреннее червя. И холодным душем пролилось на него откровение Седрика, сорвавшееся с губ в ходе ссоры: — Я не умею, как ты, Фобос. — Как? — Не любить. И в тот же миг пропал интерес. Фобос не мог позволить себе лечь под абы кого. «Я — правитель Меридиана. Я — принц», — уверенно повторял он, и это вызывало внутри странное чувство сродни оргазму. Да, пожалуй, ощущать себя выше их всех было даже лучше, чем секс. И хотя потребность в самореализации казалась чем-то куда более важным, чем низменные первобытные желания, от них никуда не денешься. Эймонд — другое. Принц крови. Почти на равных, но не совсем, и всё же находящийся на социальной лестнице достаточно высоко для того, чтобы пред ним унизиться без зазрения совести. И он отдался Таргариену безо всяких раздумий. Он готов был кричать «Я твоя грязная шлюха!», когда Эймонд врезался в него все глубже и глубже — принцу Таргариену стоило лишь попросить, и Фобос исполнил бы любую его фантазию, но… Но у Эймонда не было фантазий. Лучший день в жизни? Нет, навряд ли. — Думаю, я здесь, чтобы попрощаться, Эймонд, — скрывая горечь за строгостью, сказал наконец принц Фобос. — Я должен жить. Я слышу голос Седрика. Оттуда, — он указал на путь направо. Розарий притих. Вечно летний ветер шевелил листву, и лепестки роз падали, целуя на прощание землю. Фобос не мог подняться со скамьи, будто корни розовых кустов оплели его ноги. Ему нужно было обязательно сказать что-нибудь ещё, но слова не шли. Он предательски молчал. Лицо Эймонда напротив, так близко, было подёрнуто не то дымкой, не то тенью, не то неким более сложным чувством, чем грусть или отчаяние. Он был абсолютно спокоен, полон понимания того, что всё, что должно было между ними случиться, уже произошло. Эймонд знал, что это их последняя встреча, но не знал, что может сделать, чтобы это исправить. — Я не хочу прощаться, — признался Фобос, и голос его был тихим, будто он боялся потревожить тишину этого сада. Таргариен взял его руку, осторожно, как хрупкий хрусталь — всё, что им двоим осталось. — Это не прощание, — уверенно сказал он. — Мы просто… встретимся нескоро. И, помедлив, с едва заметным кивком, произнес: — Иди к нему, Фобос. Ему ты нужнее, чем мне. Фобос замер, не зная, что ответить, а Эймонд, не отводя взгляда, тихо добавил: — А я останусь. Буду ждать тебя здесь. На этой скамейке в твоём розарии. Под этим небом.