Лермонтов и Чехов

Это был обычный ноябрьский вечер. Лермонтов, как всегда тоскливо смотрел в окно, сидя за столом в компании одной лишь керасиновой лампы, тускло освещающей письменный стол поэта. На столе был лист, на котором было лишь немного пустых и непонятных слов, и кляксы, кляксы от чернил. Взмах пера - но все даром, стекщая с него капля упала на бумагу, медленно растекаясь по всей площади. Эта картина почему-то вызвала у Лермонтова странное наслаждение. Лермонтов, припысывающий себя к “дед инсадам” еле сдержвивался чтоб не заплакать. Он сидел так весь день, но не чувствовал никакого вдохновения. Ему нужны были новые, новые ощущения. Всю свою жизнь Лермонтов чувствовал только боль, которую так умело скрывал за улыбкой и шутками. Все считали что он ведет себя как ребенок, но только так Лермонтов сдерживал свои слезы при окружающих его людях. Кроме того, совсем недавно погиб на войне лучший друг Лермонтова, Мартынов. С тех пор Лермонтов искал новые знакомства, чтобы найти человека с которым он мог также сдружиться, который мог бы заменить ему его погибшего друга. И вот, недавно он встретил Антона Павловича Чехова. Тот увидел Лермонтова в кофейне “Антейку” когда тот медленно потягивал свой лавандовый раф и еле сдерживал слезы. Чехов, будучи эмо, а соответсвенно крайне чувствительной на эмоции особью, сразу заметил внутренею пустоту Лермонтова. Он подсел к нему за стол, и у них завязался разговор. Чехов был очень тактичным, и смог правильно подбирать слова. Из за этого Лермонтов стал испытывать к нему какие то особые чувства, которые сам не понимал. Он хотел жить всю жизнь с ним, а затем и умереть. Когда он вспоминал тот День, у него начинали трястись колени. Стук в дверь. Странно, но ведь он не ждал гостей? Открыв дверь, у Лермонтова искализись губы в подобие улыбки, на которую он сейчас был просто не способен из за его состояния. Нет, он не пытался улыбнуться чтобы показать что он рад видеть персону стоящую за дверью, уголки губ сами потянулись вверх. Это был чехов. Пусть Лермонтов и знал Антона Павловича мало, но он стал ему уже как родной. Без лишних слов, он посторонился пропуская в свое жилище Чехова. Предложив ему кружку кофе, и услышав положительный ответ, Лермонтов начал приготовление сего напитка. Две ложки сахара, одна корицы, немого молока... Да, во время того диалога в кофейне он много узнал о своем новоприобритеном друге, в том числе и его любимое кофе. За кружкой кофе у них завязался разговор. Он шел долго, и активно. И вот в середине бурного рассказа, в окно ударил свет. То был рассвет. Чехов был удивлен не менее Лермонтова тем, что они проболтали так до самого утра. Сняв свою куртку с крючка, поправив свой пиджак и галстук, стоящий на пороге Чехов собирался было уже попрощаться, как вдруг почувствовал чью то руку у себя на плече. Чехов скользнул взглядом от кисти до плеча, затем петевел взгляд на лицо.Он опять поймал себя на мысли о том что Лермонтов необычайно красив. Лермонтов, со слезящимися глазами, начал шептать на ухо Чехову. Сначала это были слова о том что он чувствует, и как ему плохо. но постепенно он перешел на тему тех странных чувств что он испытывает к нему. под конец монолога, он сделав глубокий вдох со слезами на глазах едва слышно сказал: "я просто не понимаю себя" после чего притянул к себе за галстук, и поцеловал в губы. То был короткий, мимолетный поцелуй, но такой приятный и нежный. Казалось что такое может быть только в раю. Но вот он отпустил галстук, сделал шаг назад, и опустил намокшие глаза вниз. его разрывали мысли. а в это время чехов продолжал смотреть на него. эти красивые ясные глаза, длинные блестящие от слез ресницы, его волосы, ах волосы... Чехов выдохнул. он больше не мог себя сдерживать. И он схватил эти волосы, схватил так как хватается за соломинку утопающий. и силой поставил плачущего Лермонтова на колени, подтянув его лицо к ширинке строгих брюк, которую он тут же растегнул. Лермонтов ничего не понимал, он был в шоке, ему казалось что это сон, он не мог поверить в происходящее. но его слезливое и ошеломленное лицо только возбуждало Чехова. секунда - и плач Лермонтова остановился глухим стоном когда большой член Чехова дотронулся до его глотки. Еще один стон, но погромче - Чехов потащил его на себя за волосы. Затем оттолкнул. он продолжал это делать, и наслаждался постанываниями Лермонтова. Спустя время Лермонтов уже вошел во вкус, и начал сам двигать головой в заданом Чеховым темпе. однако долго это не продолжалось, ведь спустя некоторое время чехов схватил голову лермонтова двумя руками, и начал двигаться сам. его таз, в особенно быстром темпе начал двигаться, член еле пролазил в горло Лермонтова, но Чехов его не щадил, Чехову нравилось жёстче. спустя мгновение которое показалось вечностью - последнее движение вперед, и Чехов прижал Голову Лерсонтова к тазу. Оба издали протяжный стон, и обоим это понравилось. Однако теперь, чехов вошел во вкус, и толкнул свой новый интерес. Лермонтов упал прямо на пороге, и не успел отдышаться как ему разорвали рубашку и стянули просторные домашние штаны. Оба клочка ткани что остались от рубашки уничтоженной с резким звуком пронзившим тишину рассвета оказались в рукаж Чехова, но тот просто откинул их в сторону. он уперся руками в тоненький животик Лермонтова, от чего по телу второго пробила дрожь и он издал короткий стон, и Лермонтов сам раздвинул ноги. Чехов погладил его по волосамя и прошептал на ушко: "хороший мальчик." И медленно вошел в него. Лермонтов издал протяжный, томный и жалобный стон, который так возбудил Чехова, что его было больше не остановить. он работал в быстром темпе, его член был горячим и пульсирующим, и с каждым разом входил все глубже и глубже. у Лермонтова перехватило дыхание, он раз за разом издавал судорожные стоны, с солнце всходило все выше и выше... так они и трахались при выключенном свете. спустя время, чехов заставил Лермонтова самому сесть на его член, и начать прыгать. как только лермонтов начал опускаться и просить быть с ним нежным, Чехов обхватил его талию обеими руками и силой усадил его. От такого у Лермонтова закатились глаза, резкий и громкий стон казалось разбудил весь район. Лермонтов продолжал сквозь стоны прыгать сам, но Чехов задавал темп, и садил его до конца. оба испытывали фонтан наслаждения, пусть у Лермонтова он и смешивался с болью... и вот в один момент, тишину в который были слышны лишь тихие постанывания нарушил голос Чехова: "Ко... Нчаю.." и тут раздался стон Лермонтова. он был чем то похож на крик, он был самый громкий, самый протяжный, и томный. он длился долгие 7 секунд, долгие 7 секунд бурного наслаждения и страсти. Чехов обнимал и прижииал к себе Лермонтова, тихо шепчя ему на ушко теплые слова. Город понемногу проспался, а они так и сидели в обнимку, периодически целуясь.