Алая свеча

      Вечереет. Свет в комнате приглушён — лишь, слегка подрагивая от дыхания, теплится слабый огонёк свечи. Он колышется мягко, ласково отдаёт тепло в мир, покорно готовясь затухнуть навсегда и бесповоротно.       Азриэль не любит свет. В последнее время он вовсе избегает лишний раз выходить на улицу, ловить взгляды прохожих, с притворной учтивостью здороваться с ними. Избегает яркости, ряби в глазах. Он один. Во всём мире Азриэль не видит больше никого и ничего, кроме остатков своих мыслей, обрывков воспоминаний. Поглотившая его дыра затягивает свой единственный выход.       Азриэль дописывает строчку. Рука соскальзывает, и на бумаге остаётся неприглядная клякса. Ничего. Это не страшно. Это никого не смутит. Он откладывает лист, бросает перо в чернильницу и поднимает взгляд. Сначала глаза ловят привычный рисунок позолоченной рамы, затем из слабого отблеска свечи вычленяют бледные человеческие руки, плотно сжимающие золотой цветок. Зелёный свитер (Азриэль невольно отводит взгляд вправо, на шкаф, но тут же с горечью трясёт головой и возвращается к портрету) — он большой, словно одеяло, укрывающее девочку, держащее её в защитном коконе. И, наконец, глаза... Азриэль слабым вздохом тушит свечу, потирает виски. Усталость сдавливает разум, заставляет тело шататься. Однако, кроме приятного блаженного удовольствия, Азриэль ничего не чувствует. То, что нельзя назвать счастьем, но то, что всё ещё придаёт его жизни хоть каплю опоры — сладкие мгновения ночи.       Свеча тухнет, последний раз вспыхивая в глазах. Темнота. Кромешная, непроглядная, она застилает комнату, словно морская вода укутывает глубину океана. И тишина. Минута-другая проходят, словно вырисовывая точки в окне диалога, — молчание тянется, полупрозрачной плёнкой закрывая парящую недосказанность. Азриэль молчит. А струна тишины всё тянется. Она становится тонкой, будто волос, а затем... дзынь! — и рвётся.       В темноте раздаются шаги. Они звонкие, чуть прицокивающие, быстрые. В ритме их чередования читается игривая весёлость. Азриэль не движется. Он задерживает дыхание, чувствуя прилив сладкого ожидания. Кто-то хватает его за плечи. Шаги стихают, и вес чьего-то тела, перегнувшегося через спинку кресла, наваливается всё сильнее.       — Не ждал, а? — её голос отдаётся звенящим эхом. Азриэль на секунду замирает.       Темнота становится едкой, плотной, перекрывая весь возможный свет извне.       — Ждал...       — Чего ж тогда сидишь? — она хватает его за руку, стаскивает со стула и ведёт по комнате.       Азриэль чувствует, что тело его стало меньше, шерсть — гуще и мягче, движения — более неуклюжи. Он снова ребёнок. Маленький неповоротливый козлёнок, но теперь — с горечью в душе вместо бесконечной беззаботности.       Чара. Это её имя. Словно мантру, Азриэль повторяет его себе под нос каждый день с утра до вечера. Он же произносит его в выступлениях, приправляя толикой торжественности. Никто, кроме него, не имеет права звать её по имени.       — Знаешь, — Чара усаживает его на кровать и садится рядом, но удерживает обе его ладони в своих. — А мне даже нравится, как ты тут всё устроил!       — Правда? — Азриэль слегка улыбается. Усталость, пронизывающая тело, медленно отходит на второй план.       — Это прекрасно! Все тебя слушаются, а ты можешь говорить им что захочешь! Настоящий король!       — Чара... — слабо выдыхает Азриэль и ощущает, как слегка напрягаются пальцы собеседницы, сжимающие его ладони.       — Чего? — с лаской протягивает она.       — Когда я смогу увидеть тебя?.. — Сердце замирает. Он ждёт ответа несколько секунд в полной тишине. Чара, кажется, обдумывает вопрос.       — Зачем тебе, глупенький? Разве недостаточно слышать меня? Чувствовать? — с долей игривой обиды отвечает она и гладит его по тыльной стороне ладони.       — Да так... забудь.       — Азриэль, — голос Чары становится мягче, в нём скользит лучик снисходительной доброты, — братец. Я знаю, ты очень ждёшь завершения, но всему своё время. — Она чуть подвигается к нему, но Азриэль почти не чувствует её дыхания. — Потерпи, и вскоре ты сам всё увидишь. Мы будем с тобой на вершине!

***

      Азриэль просыпается в кровати. Голова раскалывается, боль отбивает в ней противной пульсацией.       Ждать... Сколько лет прошло? Сколько он уже ждёт? До выхода на поверхность им осталась лишь одна, последняя душа. Но... хочет ли он этого?.. Ещё пару десятков лет назад, когда собраны были всего три души, глядя на их игривый свет и гордо игнорируя острое покалывание в сердце, он с уверенностью ответил бы: «Ну конечно! Что за вопрос!» Но теперь... С каждым мгновением он чувствовал приближение непоправимого. Приближение чего-то... особенного. Кем будет последний упавший сюда человек? Что он сделает? Какие ходы предпримет в этой странной игре?       Смутное ощущение, будто он уже знает этого человека, захлестнуло Азриэля. Тревога просочилась в душу и начала слегка подёргивать его чувства. С каждым днём жизнь становилась всё более унылой, всё более мрачной... С каждым мгновением желал он отложить неминуемое подальше. И только сегодня ощутил вдруг, насколько сильно он желает закончить всё как можно скорее.       Азриэль бросает быстрый взгляд на часы. На самом деле, время для него имеет теперь мало значения, но мерный ход часовых стрелок заставляет его каждый раз, проснувшись, двигаться дальше.

12:00

      Азриэль встаёт с кровати и, покачиваясь, делает несколько неуклюжих шагов. В полумраке, с задёрнутыми шторами и выключенным светом, Азриэль глядит на своё помятое, измученное сном высокое отражение. Торчащая в разные стороны шерсть на лице выглядит слегка мокрой, словно лишь пару минут назад по щекам его струились капли слёз. Приглаживая шерсть, Азриэль вдруг дёргается и отшатывается от зеркала. Где-то в глубинах отражения он видит её. Лишь на миг. На мелкий, зловещий миг предстаёт она перед ним демоном с алыми, свергающими зрачками и тонкими, искривлёнными в усмешке губами. Внутри Азриэля, словно далёкое послание, вдруг скользит странная мысль — он быстро одевается и пулей выскакивает на улицу, словно мальчишка, петляя по закоулкам.       Руины, пустынные и мрачные, слегка освещённые какими-то камнями, выглядят словно заброшенное кладбище с подбитыми, осквернёнными могильными плитами. Азриэль выжидает секунду у порога массивной, покрытой зелёными лозами двери, мельком обдумывая своё вторжение на священную территорию. Но он делает шаг. Он делает шаг удивительно легко, ступает бодро и мягко, будто бросая вызов таинственной неизвестности.       В Доме многое осталось на своих местах, кроме потрескавшихся, потемневших от времени стен, потухшего каминного огонька и густых слоёв пыли. В сердце что-то кольнуло. Почему он надеялся встретить это место абсолютно таким же, каким оставил? Уютным и милым...       Азриэль вышел из Дома и поплёлся дальше. Он ходил по знакомым переулкам, легко решал головоломки...       Это место... На золотых цветах, окаймлённых странным алым рассветным сиянием, лежало тело. Азриэль вздохнул и сделал шаг вперёд. Тело шевельнулось. Это был ребёнок, чуть выше 120 см. Его каштановые волосы по-детски неуклюже спадали на плечи, кончиками слегка оседали на золотых лепестках. Этот ребёнок был так... знаком. Вскоре дитя подняло взгляд. Взгляд этот был полон любопытства, слегка испуган и очень, очень одинок. Азриэль не мог подойти ближе.       — Как тебя зовут? — вдруг спросил он и сам удивился этому внезапному, стремительному порыву душевной боли, толкнувшей его на вопрос.       — Фриск.       Нет, он не знал имён детей. Он убивал не людей, он убивал их обезличенные, неуклюжие копии... куклы. Они стояли перед ним, сверкая глазками-пуговками и неуклюже роняя мягкую вату. Может, именно это ощущение помогало ему не сойти с ума...       Но в этот раз что-то изменилось. Он должен был узнать это имя.       Фриск... Нет, это имя не подходило такому ребёнку. Оно имя должно быть другим... «Чара». Слово мимолётно вспыхнуло в его сознании и заслонилось туманной пеленой скорби.