Дилемы творческих и сумашедших

      У Ду Чена острые черты лица. Шень И ловит себя на мысли, что ненароком разглядывает рельефное лицо. В рамках исскуства, конечно же.       Ломаные линии плеч абсолютно не вписываются в рамки стиля барокко, как бы Шень И не старался. Контраст светлой кожи и тёмных глаз настраивают взять в руки грифель, очерчивая реализмом широкую переносицу. Но это опять не то. Ду Чена хочется писать акварелью. Чтобы каждый мазок что-то значил. Чтобы цвет яркими бутонами распускался на смешных бровях и засыхал нежно-розовым на щеках.       Так звучит творческий кризис.       У Шень И к каждому из их отдела своё персональное виденье портрета. Только вот Ду Чен мешается со всем вместе на холсте и это выглядит абсолютно неуместно. И Шень И чувствует себя беспомощно, когда в очередной раз не может передать полностью что он ощущает: доверие, вину, привязанность и искреннее сочувствие. Ведь каждая эмоция Ду Чена совершенно новый стиль, в котором используются абсолютно разные материалы. От этого хочется запереться и рисовать, лепить, черкать на холсте каждую деталь чужого лица, достойную выставки. Чтобы вывеска на входе громогласно гласила "Шень И тут беспомощен". Он правда почти в отчаянии.       Шень И был похож на котёнка, запутавшегося в себе, которого выкинули на улицу, но вдруг взяли в новый дом. И он бы хотел быть полезным и значимым. Доказать, что мир искусства проживёт и без его таланта, о котором пекутся больше, чем о самом Шень И. Искупить вину, направил свой талант в русло, которое для него, на первый взгляд, неприспособленно.       Отчёты, между тем, вскоре стали рутиной. Для такого человека как Шень И, пусть и терпеливого, но ненавидящего эти ограничивающие рамки документов, это стало сущим кошмаром. Здесь заполнить, тут подписать, выписать показания. Заурядность и обыденность, кажется, высасывала из него все жизненные силы, и нет, он совсем не драматизирует, когда ставит с грохотом на рабочий стол третью чашку кофе и со вздохом падает в кресло.       — Гению так тяжело даются бумажки? — Голос Ду Чена как глоток свежего воздуха. Шень И поднимает на него глаза, а после медленно оглядывает стопку бумаги. — Привыкай, талантище, ты полицейский.       На это лишь слышится очередной тяжёлый вздох. Слишком нудно.       — У меня крыша уже едет.       — Ты и такие выражения знаешь? — Наглец смеётся над чужим горем, похоже на библейский сюжет. Ду Чен усаживается на край стола, забирая макулатуру из-под носа. — Дело тридцати минут, а ты с этим пол дня возишься.       — Тиран. — Вполне возможно, что говорить это своему технически начальнику нельзя, но он откидывается на спинку кресла и высматривает знакомые черты, авось найдёт хоть одну малейшую зацепку, которая успокоит вихрь красок, которые абсолютно не сочетаются друг с другом.       — Не умирай, мученик. — Ду Чен весело хмыкает, явно упиваясь своим превосходством в заполнении отчётов, а затем усаживается в кресло напротив, дабы начать что-то черкать в документе. — Всему вас, творческих, учить надо.       Проходит минут двадцать, и Шень И ловит себя на том, что думает каким оттенком лучше передать свечение лампы на чужих скулах. Расслабленную затемнëнную шею, от этого она визуально становится длинее, а лицо уже. Наконец, глаза, под которыми виднеются слабые мешки, но от этого они становятся не менее бескрайними бассейнами угля. Все эти такие разные черты складываются в него. Такого правильного и строгого. Умеющего расслабить обстановку и пошутить. Противоречащего самому себе, на квантовом уровне, ломая все законы мироздания и присваивая себе все самые запоминающиеся особенности и рельефы.       — Ты работать сегодня собираешься?       — Можно я тебя нарисую?       Две бездны отрываются от текста и прилипают взглядом в немом вопросе. Ду Чен никогда не привыкнет к такому Шень И, которой сам у себя на уме и не терпит ожидания в творческих порывах.       Они смотрят друг на друга с минуту. Ду Чен выискивал подвох в самом, казалось бы, невинном взгляде на музу. Это чувство, что он для Шень И чуть больше, чем объект на картине, клокотало и сжимало кишечник. Ощущение теплоты и значимости.       — А потом заполнишь отчёты.       — А потом заполню отчёты.       Ду Чен совершенно не знает как вести себя в подобной ситуации. Он кажется ребёнком, которому всё в новинку. Не может сидеть спокойно, и на все просьбы расслабиться только кивает, но продолжает рассматривать чужой кабинет. А ещё постоянно норовит заглянуть в рисунок. За этим так забавно наблюдать краем глаза, что почти не получается сосредоточиться.       — Не дëргайся, отвлекаешь. — Шень шикает на того, когда Ду Чен тащит со стола леденцы.       Теперь он сидит почти ровно. Подперев подбородок рукой только периодически зевает то ли от скуки, то ли от усталости прошедшего дня и изредко улыбается по-домашнему. Настолько устало и искренне, что единственный холст, на котором хочется оставить эту улыбку — память Шень И.       В кабинете слышны лишь тихие мазки кисти по бумаге и тиканье часов. О, Шень, кстати, в восторге от того, что перетащил половину своего оборудования в кабинет, потому что в ящике быстро находятся палетки краски, а стакан для воды теперь используют для кисточек. Если Фей узнает об этом, то его пустят на ласкуты и все в отделе будут бессильны.       На бумаге же вырисовывается целая история. Трагедия в трёх актах о человеке, что не покладая рук, трудиться во благо народа. А теперь он такой расслабленный и будто беззащитный. Снял с себя эту вечную броню из строгости и неуместного юмора. Очередные вселенные в голове у Шень И схлопываются, оставляют после себя тонны звёздной пыли, которую хочется добавить в цвета, чтобы лучше передать это мелкое сияние глаз, которые видели правда страшные вещи.       Шень откладывает кисть и смотрит на рисунок. Вроде бы и точная копия, но хочется вложить ещё больше в родинки на щеках и острые черты скул. Он потирает переносицу пальцем, когда Ду Чен опять начинает двигаться и разминать затекшие конечности. После чего он в наглую заглядывает в рисунок. Никакой художественной этики, разве можно смотреть на незаконченную любимую работу мастера?       — У меня не такие губы. — И правда, на бумаге они кажутся более нежными, чем в реальности.       — Я их так вижу. — Это кажется очень интимным и захватывающим — глядя в глаза, рассказывать Ду Чену о маленьких несовершенствах в нём, которые делали его таким идеальным. Потом Шень в наглую рассматривает маленькие трещинки на чужих устах, будто бы жалея, что у него нету времени, чтобы перенести их на рисунок.       Чен сначала смотрит на него, как на сумасшедшего художника, коим Шень И и является, а после тихо смеётся. Он на самом деле бы очень хотел записать этот звук на телефон, чтобы вечерами включать его вместо аудио книжек и музыки. Они смотрят друг на друга, казалось бы, с вечность. Оба подмечали друг в друге что-то своё, оставляя рамки приличия за дверью четыреста шестого кабинета. На опасном близком расстоянии так, что можно уловить чужое дыхание на своём лице.       — Что ещё видишь не так как я? — На грани слышимости с запахом кофе.       — Если я перечислю всё, то мы сегодня не закончим. — Шень ловит глазами малейшие изменения в мимике, желая запечатлить всё если не на холсте, то хотя бы в памяти.       — Я не хочу заканчивать. — Слишком многозначительно. Слишком нечестно и подло. Для Шеня это всё равно что добровольно соглашаться быть вдохновением и понятием искусства в его скромном мире. И кто он такой, чтобы устоять. Чтобы устоять перед этими удивительным несовместимыми чертами. Но Ду Чен сдаётся первым и тянется вперёд.       — Я впишу тебя маслом в романтизм. — Шень И говорит самую романтичную вещь, которую Чен слышал в своей жизни.       — На человеческий язык переведëшь потом.       Действительно, потом. Потому что у Шень И косятся колени от теплоты Ду Чена. Он крайне занят изучением пропорций, которые он и так знал до этого, но на ощупь они были ещё более фантастичные и удивительные. Абсолютно идеальные. И губы тоже. Мысли о картине можно оставить на потом.