Текила

      Маршалл хрипло стонет под ним, подаётся назад, насаживаясь глубже, и у него правда сносит крышу от всех этих ощущений.       Чёрт, он едва соображает.       Маршалл открытый, такой жадный на ощущения, что у него перехватывает дыхание. Он бросает на него этот голодный, затуманенный взгляд через плечо, губы приоткрыты, щёки раскраснелись, волосы растрепаны, как будто сам воздух вокруг них плавится от жара. Кажется, сознание просто проваливается в какую-то невообразимую жаркую бездну, где нет ничего, кроме этого безумного ощущения — скольжения, жара, тесного, сводящего с ума ощущения, который буквально выбивает весь воздух из лёгких.       Он крепче сжимает его бёдра, тянет к себе ближе, кончиками пальцев чувствуя, как кожа под ними разгорячена и чуть влажная от пота. Как мышцы напряжены, как он сжимает его внутри, доводя до какого-то сумасшедшего состояния, когда невозможно думать ни о чём, кроме этого плотного, обжигающего жара вокруг него, когда всё внутри Маршалла пульсирует, стягивается с каждым толчком, и у него просто разрывает голову; когда Маршалл сам заводит руку назад, цепляет его за затылок, впивается в губы влажным, горячим поцелуем. Глухо стонет, когда он толкается сильнее, глубже, отчего его бросает вперёд, и ему приходится вскинуть руку, чтобы упереться в мягкую обивку дивана.       Ему мало.       Блять, ему катастрофически мало.       Этого тепла, этого скольжения кожи по коже, этой невыносимой близости, которая всё равно кажется недостаточной.       Хочется ещё. Больше. Глубже. Хочется впитать его в себя, дышать его воздухом, впечатывать свои касания в каждую клетку кожи. Хочется вдавить в этот чёртов ковёр, стереть любые расстояния, вцепиться зубами в чувствительную кожу на шее, впитать его голос, этот стон, который срывается с губ, когда он толкается особенно глубоко.       У него кружится голова, потому что это какое-то ёбаное безумие — трахаться на полу, снеся половину предметов с журнального столика, не думая ни о чём, кроме этой болезненной, на грани отчаяния, необходимости.       В голове гулко пульсировало одно-единственное желание — просто вдавить Маккуина в пол, прижать его за шею, зафиксировать, трахать глубже, сильнее, жестче, пока у него не останется сил даже шевелиться. Чтобы Маршалл под ним дрожал, цеплялся пальцами за ворс, сжимал его, с этими тяжёлыми, резкими движениями. Он бы крепче сжал его шею, не сдавливая, просто удерживая, чувствуя, как бешено пульсирует под пальцами кровь. Почувствовал бы, как Маршалл сбивчиво дышит, как по телу пробежала бы слабая дрожь, как он бы чуть подался назад, прогибаясь в спине, подставляясь, открываясь полностью, доверяя.       Голова и вправду шла кругом.       Маршалл под ним, такой горячий, отдающийся без остатка, цепляющийся за него, стискивающий пальцы, будто пытаясь удержаться хоть за что-то, а потом всё равно поддающийся назад, ловя каждое движение. Этот рваный, резкий, полный нетерпения ритм — на грани, на полном износе, в пределе, за которым не существует ничего, кроме них двоих.       Чувствовалось всё.       Каждый вздох, каждый толчок, каждая дрожь, что прокатывалась по телу Маршалла, заставляя его выгибаться, напрягать мышцы, бессознательно цепляться за воздух, ловить опору, но не находить её. Чувствовалось, как он сжимается вокруг него, как пульсирует, как сбивается дыхание. Чувствовалось, как под пальцами бешено стучит его пульс.       И это было слишком — слишком тесно, слишком жарко, слишком глубоко.       И слишком мало.       Маршалл стонал в голос, сорванно, глухо, так, что казалось, этот звук впечатывается прямо в кожу, прожигает насквозь. Он сам просил больше, сам терялся в этих ощущениях, сам развязывался до предела, отдаваясь, тянувшись ближе, целуя его так, будто боялся, что больше не будет шанса.       И этот пьяный блеск на дне голубых глаз, когда их взгляды на мгновение сталкиваются, пронзая насквозь — как будто всё, что было до этого, сгорает в одном коротком моменте.       Маршалл, пожалуй, израсходовал всё своё терпение ещё полчаса минут назад.       Когда без вопросов прижал его к стене, содрал с него рубашку, скользя ладонями по обнажённому торсу, уверенно, нетерпеливо, не оставляя пространства ни для чего, кроме горячего воздуха между их телами. Подвыпивший, абсолютно раскрытый, развязный, нападающий и требующий. Не спрашивая, не тормозя, не оставляя времени на сомнения — к чёрту кровать, к чёрту диван, всё это слишком далеко.       Нужно здесь и сейчас. На столе, на тумбе, на полу, да где угодно, потому что, оказывается, Джексон выглядел "пиздецки сексуально".       В чём именно заключалась эта «сексуальность», он даже не пытался вникнуть.       Просто ловил нарастающее напряжение в его взгляде, просто терялся в этом напоре, когда сам уронил Маккуина на ковер, содрал с него остатки одежды, окончательно испортил прическу, над которой ебался несколько часов назад, и всё, Маршалл — ебаная порно-звезда.       Нахуй ему все эти гонки, кубки, какая-то громкая популярность — ему бы, блять, аккаунт на Онлике и подписку за сто долларов, с таким-то характером и телом: стройное, подкаченное, с шикарными рельефами мышц, которые не перетекают в "чересчур", но очерчены так, что пальцы сами находят их в полумраке. Эти бедра, этот торс, эта талия, за которую он цепляется, не позволяя отодвинуться даже на сантиметр. Это лицо — красивое, сексуальное, горячее. Глаза, в которых мерцает лихорадочный блеск, губы, приоткрытые в бесшумном стоне, щеки, тронутые лёгким румянцем, который выдает всё; его дыхание смешивается с его собственным, обжигает кожу, оставляет след на губах.       А потом — этот приглушённый, сорванный звук, когда он толкается снова, и Маккуин выгибается под ним, подрагивает кончиками пальцев, не зная, за что ухватиться, кроме него.       — Боже, блять...       И как же вкусно это звучит из его уст.       Из уст того, кто всегда держит себя в руках. Того, кто контролирует каждое слово, каждую эмоцию, каждое движение. Того, кто не позволяет себе всякую похабную херню, кто терпелив и уверен, кто не из тех, кто просто так прижимает его к стенке в один удобный момент.       Но вот он — не сдержанный, не сдерживающийся, хрипло выдыхающий это в душный воздух квартиры, цепляющийся сильнее за обивку дивана, упирающийся другой ладонью в ковер, поддающийся ближе, раскрываясь перед ним полностью, принимая его до последнего миллиметра, как будто бы иначе просто не сможет. Как будто бы этого всё равно недостаточно. Как будто бы никогда не будет достаточно.       Пот блестит на его коже, и его ладонь скользит по этому теплу, размазывая горячие капли, чувствуя, как всё его тело дрожит от каждого толчка.       И "боже, блять" — самое честное, что можно здесь сказать.       "Боже, блять" — как они вообще тут оказались? Ведь не было причин, не было намерений — обычный день. Обычная закрытая вечеринка перед началом сезона. Они говорили чуть меньше обычного, постоянно отвлекаясь на других, почти не пересекались, зависнув в своих компаниях.       Джексон лишь пару раз поймал на себе этот красноречивый взгляд Маккуина, не сразу понял, что за ним стояло. Видел, как он заливал в себя виски, наблюдая за ним из-под прозрачных линз своих несменных очков, с этим блестящим взглядом, в котором не было ничего сдержанного.       Джексон не мог насытиться этим.       Чувствовать, как Маршалл двигается под ним, как выдыхает воздух, как снова и снова находит его губы, не давая даже шанса на передышку. Он не мог насытиться этим звуком — этим рваным, сорванным, этим стоном, который Маршалл никогда не позволил бы себе в каком-либо другом состоянии. Он не мог насытиться ощущением, как он пульсирует вокруг него, горячий, тесный, принимающий его так жадно, что от этого сводило челюсти.       Как будто хотел больше, глубже, сильнее, как будто готов был раствориться в нём полностью.       Есть обычный секс.       Есть что-то близкое к сопливому "занятию любовью".       А есть – вот такое.       Нечто, что даже не назвать сексом, потому что обычный секс – это слишком невинно по сравнению с этим. В нём слишком много сантиментов, слишком много сдержанной чувственности. А здесь – только чистая, необузданная страсть, только дикое, прожигающее желание взять Маккуина так, чтобы у того вообще не осталось сил двигаться. Засадить в него так глубоко, чтобы стерлось вообще всё, кроме этого момента, кроме него, кроме того, что он делает с ним прямо сейчас.       Видеть, как Маккуин под ним срывается, теряя самого себя, выбрасывая голову назад, сжимая пальцами ворс ковра, подрагивая в его руках, выдыхая громко, прерывисто, срываясь на стоны, и как в какой-то момент пытается отстраниться, когда темп становится просто бешеным, когда он начинает вбиваться в него так жёстко, что у него самого темнеет в глазах. И тогда он просто ловит его, цепляет крепче, притягивает к себе ближе, не позволяя сдвинуться, заставляя его принимать его полностью, чувствовать каждое движение, каждую вибрацию их тел, каждую ебучую искру, пробегающую между ними.       Чувствовать, как Маршалл сам тянется к нему, цепляется за его плечи, как сбивчиво что-то шепчет – то ли умоляет, то ли провоцирует его дальше.       И когда Джексон замедляется, почти переставая двигаться, заставляя его сжиматься вокруг себя ещё сильнее, просто стискивает пальцами его задницу, сжимает, поглаживает, оставляя на коже расплывшиеся красноватые отметины от своих рук, упираясь губами в шею, кусая, оставляя засосы на плечах, просто чтобы доказать, что это сейчас принадлежит только ему.       Маршалл – только его.       Только его, и он ни с кем, блять, не собирается им делиться. Ни с журналистами, которые лезут в их отношения с дебильными вопросами. Ни с его бывшей, которая порой слишком пристально смотрит и улыбается так, будто у неё есть право хоть на каплю его внимания. Ни с фанатами, которые иногда требуют от него слишком многого, как будто у них есть вообще хоть какое-то право требовать.       Да, он собственник. Да, он страшный мудак. Да, он никому не позволит ни косого взгляда, ни лишнего прикосновения, ни намёка на то, что кто-то может подойти к Маккуину ближе, чем он сам. Потому что пошли они все нахуй.       Он окучивал эту звезду автогонок как ёбаную девственницу, плёл какую-то чушь, настраивался, готовил себя, делал вид, что у него всё под контролем, что он здоровый на голову, что это просто игра, что ему это вообще не нужно.       А в итоге? В итоге вот он здесь, теряется в его теле, сжимает его крепче, чувствует под ладонями жаркую кожу, кусает в плечо, продолжает жёстко двигаться, впечатывая его в пол, как будто хочет вбить его в это чёртово покрытие, забрать себе целиком, оставить на нём каждый след, каждую отметину, чтобы любой, кто даже подумает о нём, знал – Маршалл принадлежит ему.       Только ему.       И он сам – целиком и полностью принадлежит Маршаллу.       Мерзкая, отвратительная мысль – думать во время накатывающего оргазма о Нилли, но даже Нилли не имела на него таких прав. Нилли всегда говорила о нём так, будто купила его, будто он был чем-то, что принадлежит ей просто по факту. Как какая-то вещь, которая никуда не денется, которая всегда будет рядом, потому что у неё есть на него право.       Но, сука, нет.       Потому что никто и никогда не сможет владеть им так, как это делает Маршалл. Маршалл – как бы тупо это ни звучало – смог его приручить. Приучить к чему-то большему, чем просто быть рядом. К пониманию, что отношения – это не просто «мы вместе» или какое-то дежурное «я люблю тебя».       Отношения, особенно с Маршаллом – это нечто совершенно другое.       Это доверие. Абсолютное, безоговорочное, такое, что он может с закрытыми глазами рухнуть в пустоту и знать, что его поймают. Это знание, что за ним стоит крепкая стена, что его есть кому удержать, что, как бы он ни падал, как бы ни ошибался, как бы ни задыхался под тяжестью собственных мыслей, его не оставят в этом дерьме одного.       Это ночи, когда он не хочет ничего, кроме тихого, неспешного дыхания рядом, когда не нужно говорить ни слова, потому что всё уже давно сказано в каждом прикосновении. Это руки, которые просто держат его крепко, ладонь, которая скользит по спине – не чтобы разжечь желание, а просто потому что они привыкли быть рядом. Это теплота тела, к которой он жмётся даже во сне, потому что ни одна грёбаная постель в мире не сравнится с тем, когда ты просыпаешься в тёплых руках человека, которому принадлежишь.       И это страсть.       Та самая, что сносит крышу именно оттого, с кем ты её делишь. Не потому что жадность, не потому что желание, а потому что, блять, каждое движение, каждый стон, каждый толчок – это не просто механика, не просто телесная близость, а целая, ебаная вселенная, которая сжимается в одной точке, в одном взгляде, в одном выдохе, в одном моменте, когда он захватывает воздух губами, снова теряя себя в этом человеке, снова позволяя ему забирать всё, что у него есть.       Потому что Маршалл его. Потому что он – Маршалла.       И всё же, он не выдерживает.       Цепляет его крепче, вдавливает в этот ебаный ковер, срывается на бешеный, безжалостный темп, выбивая из него шумные, рваные стоны. Слышит, как Маршалл пытается что-то сказать, резкое, раздражённое, начинающееся с:       — Что ты, блять…       Но фраза тут же обрывается, Маршалл захлебывается на полуслове, потому что в этот момент просто стонет. Глухо, протяжно, будто это всё разрывает его изнутри.       Джексон вбивается в него, с каждой секундой ощущая, как его собственный рассудок плавится от жара, от этого безумного голода, от звука, с которым их тела снова и снова сталкиваются. Входит с оттяжкой, почти полностью выходя, лишь затем чтобы снова врезаться в него сильным, мощным толчком, заставляя его снова потерять голос, снова судорожно вскинуться, снова выгнуться в пояснице и тяжело втянуть воздух, глухо утыкаясь лбом в ковёр.       Потому что он не в состоянии больше сдерживаться, не в состоянии замедляться, не в состоянии ничего, кроме как отдаваться этому желанию целиком, потому что под ним, блять, Маршалл. Маршалл – напористый, требовательный, словно вытягивающий из него всё до последней капли. Жадный, горячий, с цепкими пальцами, скользящими по его запястью, с ногтями, оставляющими красные полосы на его коже.       Комната наполняется шлепками, вязкими влажными звуками соприкосновения разгорячённых тел, приглушёнными шумными стонами, сбивчивым дыханием, их голосами, наполненными этим бешеным ритмом, этим безумием, этой грёбаной зависимостью друг от друга.       И когда Маршалл срывается – дрожащий, судорожно цепляющийся за ковёр, подрагивающий, срываясь на хрип, выдыхающий его имя – он понимает, что да, — никто и никогда не сможет сделать с ним то, что делает с ним этот человек.       Он кончает с хриплым, сорванным дыханием, почти судорожно прижимаясь губами к влажному, раскаленному плечу, усеянному пятнами от засосов. Чувствует, как Маккуин сжимается вокруг него, как этот момент тянется и скручивается внутри напряжённой, судорожной спиралью, как он сам теряет контроль в последние секунды. Маршалл кончает вслед за ним — с вырвавшимся с губ громким, но сдавленным стоном. Его пальцы впиваются в его затылок, волосы, не давая отстраниться, удерживая, пока всё разливается в жаре их тел, в последней оглушительной вспышке.       Ему требуется минута, чтобы просто прийти в себя, чтобы сгоревшее напрочь сознание собралось обратно в кучу, чтобы цветастые пятна перед глазами слились в единое осознанное марево.       Потом он лениво оставляет поцелуй на его плече, прежде чем просто оседает на ковер рядом, дыша тяжело и глубоко — они молчат. Дышат в унисон.       И он не может не усмехнуться, глядя в потолок, медленно осознавая, куда, блять, завела его эта жизнь.       Маршалл коротко выдыхает влажными губами, зачесывает назад спутанные волосы, замирая на спине, растянувшись на ковре и просто ошарашенно смотрит в потолок. У него на щеке отпечатался ворс, кожа покраснела, щеки горят, дыхание все еще неровное, и взгляд… такой, будто они не просто потрахались, а пережили нечто, выходящее за рамки обыденного.       Джексон ловит этот взгляд, и, блять, у него даже не хватает мыслительного ресурса на то, чтобы подобрать хоть какие-нибудь шаблонные метафоры, хоть что-то, что смогло бы объяснить, что именно между ними сейчас произошло.       Маршалл медленно моргает, качает головой, прежде чем с запоздалой хрипотцой выдает:       — Что это вообще было?..       — Ты это у меня спрашиваешь?       — Да?..       — Может лучше я спрошу: какого чёрта?       Маршалл запоздало выдохнул, приоткрыв глаза и глухо пробормотал:       — Я думаю… текила была явно лишней.       Он чуть приподняв бровь.       — «Текила», да?       — Ну знаешь… виски, текила, что-то ещё… — он глубоко вздохнул, потянувшись, лениво проводя ладонью по лицу, прежде чем снова уронить её на ковер. — Мне кажется, у меня свело ногу. Пиздец…       — Тебе нужно меньше пить, Маккуин… А то кто знает, чем всё это закончится в следующий раз.       — Прекрати вести себя так, будто ты чем-то недоволен, — он говорил это и улыбался, утомлённо, но по-настоящему довольно. — Я же вижу, что тебя всё устраивает.       Джексон поднял руку, изобразив в воздухе какой-то невнятный жест, будто пытаясь подобрать слова, но в итоге только вздохнул, опустив её обратно.       — Знаешь… если ты будешь прижимать меня к стенке теперь всякий раз и говорить, что я "чертовски сексуальный" — я несчастным точно не стану.       — Но правда ведь сексуально.       — Да?       — Ну, тебе явно нужно почаще носить все эти рубашки, пиджаки, брюки… — Маршалл чуть склонил голову набок, будто представляя, как это будет выглядеть. — У меня определённо появился новый фетиш. Знаешь, когда ты одеваешься так, будто только что вышел с деловой встречи, а потом… — он сделал лёгкую паузу, чуть прищурившись. — Я могу тебя оттуда выкрасть.       — Честно, я уже начинаю переживать. В следующий раз зажмёшь меня еще в каком-нибудь углу подсобки и начнешь угрожать минетом?       — Ты пугающе хорошо умеешь читать мои мысли.       Джексон же, всё ещё ощущая, как сердце упирается в горло, только покачал головой, хрипло усмехнувшись.       — Я надеюсь, ты просто пиздецки пьян, — пробормотал он, глубоко вдыхая. — Иначе я хуй знает, что с тобой случилось, раз ты готов пойти на такие признания.       Маршалл чуть повёл плечами, не переставая лениво его разглядывать.       — Не настолько, насколько ты думаешь, — отозвался он, скользнув пальцами чуть выше, к его шее. — Что ты хочешь? Мы три года в отношениях, или мне по-прежнему надо говорить какими-то загадками?       — Я думал, ты более приличный человек, чем я.       — Нет…       Он вздохнул, потянулся к мобильнику, который валялся возле журнального столика, лениво взглянул на экран — несколько пропущенных от Карлоса, которые он даже не слышал во всей этой суматохе. Скинул телефон обратно на ковер без особого интереса и тут же потянул Маршалла ближе за плечи, не задумываясь, просто потому что так было правильно. Просто потому что хотелось чувствовать его рядом.       Маршалл, что-то пробормотал, тёплым голосом, устало и слишком мягко, слишком влюблённо:       — Мне с тобой всегда так хорошо, Джекс…       Конечно, «не настолько» он пьян, конечно. Но всё равно едва заметно улыбается, проводя ладонью по его плечу, накрывая кончиками пальцев влажную от тепла кожу.       — Разумеется. Я вообще твой лучший выбор в жизни.       — Определённо, — согласился он, и, прежде чем Джексон успел что-то добавить, прижался ближе, снова зарываясь лицом в его шею.       

***

      Маршалл глухо выдохнул, наклоняясь к столу и прижимая пальцы к вискам, будто мог выдавить из себя это чёртово похмелье вместе с остатками памяти о вчерашнем вечере. Джексон ухмыльнулся, глядя, как он бесконечно трет глаза, держась за голову и всем своим видом демонстрируя, что каждое его движение даётся ему с боем. Да там, блять, лишней была явно не одна только текила, а весь бар в придачу. Он невинно проигнорировал показательно неуклюжие попытки Маршалла передвигаться по квартире, его хромоту, его тяжёлый вздох, когда он наконец рухнул на стул. Просто продолжал лениво залипать в телефон, прокручивая новости и ожидая, когда Маккуин сам сдастся и заговорит.       Да и нахуй оно надо.       — Ну что, мистер Маккуин, как прокомментируете свои вчерашние подвиги?       Маршалл чуть покачнулся вперёд, прижав ладонь ко лбу, и тихо простонал:       — Без комментариев.       — Уверены? Может, хотите обсудить парочку вчерашних инцидентов? — он прищурился, всё-таки поднимая взгляд и едва сдерживая самодовольную ухмылку. Маршалл медленно перевёл на него уставший взгляд.       — Я бы предпочёл удалить их из памяти, если честно.       — О, ну тогда ты точно по адресу, Маккуин. Я тут как раз занимаюсь архивированием твоего позора в своей памяти.       — Господи, Джексон… убей меня.       — Нет, Маккуин, мы будем помнить это. Всегда. Может, налить тебе ещё текилы? Ради такого удовольствия я даже готов подбухивать вместе с тобой, — протянул он, всё ещё ухмыляясь.       Маршалл с тихим стоном зажмурился, потер виски, словно пытался с их помощью отключить Джексона из реальности.       — Просто закрой рот. И никакой текилы.       — Да ладно тебе, мы могли бы сделать это традицией. Ты нажираешься, я записываю лучшие моменты, а потом… — Маршалл с прищуром вскинул бровь, явно решая, стоит ли ему просто проигнорировать или всё-таки запустить в него чем-нибудь. — …а потом ты страдаешь, а я наслаждаюсь этим зрелищем, — закончил Джексон, расплываясь в широкой ухмылке.       Маршалл тяжело вздохнул, ещё сильнее вжимаясь лбом в стол, а затем слабо постучал костяшками пальцев по деревянной поверхности, словно мысленно простраивая свой путь к смирению.       — Ты прям очень стараешься ходить вокруг да около.       Джексон довольно потянулся, лениво прокатывая взгляд по его поникшей фигуре, не в силах сдержать ухмылку.       — Я забочусь о твоей самооценке, Маккуин. Представь, что с тобой случится, если я скажу, что ты вчера нажрался, прилип ко мне, и мы потрахались на полу? Тебя же порвёт, — Маршалл поднял голову с очень выразительным взглядом. — Упс, — лаконично добавил он, поднимая руки в показательной невинности.       — Я тебя иногда просто ненавижу.       — Знаю, — довольно кивнул он, снова утыкаясь в телефон. — А ещё знаю, что тебе понравилось.       Маршалл обреченно вздохнул, накрыл голову руками и вновь приложился лбом об стол. День начинался просто прекрасно.