Мы учились в пед институте

Мы учились с ним в пед институте, но только стали учителями разных предметов. По счастливому стечению обстоятельств мы с Антоном были распределены в одну школу, там как раз не хватало филолога и математика. Да, ведём мы предметы совершенно разные, но иногда находим столько общего друг в друге, что сложно это всё уместить в одно предложение. Самое важное, что в нас есть одинаковая и сильная любовь друг к другу. Нас часто разделяют школьные кабинеты, короткие перемены отдаляют нас друг от друга, подготовка к урокам сокращает наше личное время, но даже в таких сложных обстоятельствах мы умеем любить друг друга и заботиться. Наши крепкие отношения не удастся разбить заигрывающим старшеклассницам, запавшим на молодых мужчин, и даже глубоко одинокая биологичка — с одной лишь темой размножения на уме — не сможет нас с любимым рассорить. Антон иногда ревнует, человек он нежный и ранимый по своей сути, но такой искренний и настоящий. Он может и эмоционально — хотя и быдловато — мне пояснить за что угодно, и очень красиво и эстетично, как умеет лишь истинный ценитель литературы. Я его принимаю любым. И злящимся, пока не поест вкусняшек, и сильно занятым уроками и подготовками, что даже нельзя отвлечь на короткий поцелуй. И очень люблю его смущённым и робким, и особенно нравится мне его темная сторона, которая открылась для меня неожиданно. Раньше эта темнота была еле заметна, иногда мелькала между шутками и намеками, но такого сильного потока прям на уроке увидеть я не ожидал. Был обычный день, даже слишком рано для весеннего обострения, поэтому я так и удивился. Хотя нет, день с самого начала был необычным. Ещё рано утром случился какой-то прилив нежности, что обычно не случается у Антона. Этот сонный бибизян, как я его называю с улыбкой, обычно любит поспать подольше, долго не понимает происходящего и медленно загружает свой процессор, а иногда синий экран монитора внезапно загорается и безмолвно разрешает поспать ещё. Но чаще всего я за этим слежу, начинаю будить его и целовать, если он выключится на животе, тогда и спинку начинаю гладить, и ногтями проводить, чтобы бодрости придать, а ему не помогает. Наоборот, улыбнется хитро во сне, ляжет удобнее, чтобы наслаждаться дальше моими попытками его привести в чувства. Ладно, я понимаю, когда у нас вторая смена, можно и в 12 встать, если уроки на сегодня готовы, но не когда в 8 утра ученики будут ждать учителя, посмеиваясь над его сонным видом. Когда нам во вторую, я сам готовлю завтрак, и даже сумку его собираю, чтобы он не забыл план урока, листы с заданиями и магниты. Если есть время, то и тетради могу за него проверить, чтобы он побольше отдохнул. Русский язык я знаю, а верное выполнение задания Антон Андреевич всегда выпишет на отдельный лист, чтобы было легче проверять самому. Так вот, утро было странным. Тоша проснулся раньше меня, начал обнимать и целовать, пользоваться моими же приёмами, которые каждое утро использую на нём. Хотя и приёмы в преподавании он мои украл… Скоро дети заметят, что мы ведём одинаково, но разные предметы. С кем поведешься называется. Я сразу проснулся, начал обнимать его в ответ, ласкать. Я обычно всегда слышу будильник и просыпаюсь, значит дополнительное время было в нашем распоряжении. Антон меня так быстро завел, что поцелуев стало совсем недостаточно. Но не угадал, потому что Антон только и продолжил дарить мне поцелуи. Начал сходить с ума, когда он забрался на меня сверху, целовал лицо и шею, но мне большего не разрешал. Ещё и специально прижимался попкой к нужному месту, чтобы мне было ещё хуже от его приятных утренних издевательств. Также быстро, как и началось, также стремительно всё и закончилось. Он убежал от меня в душ, меня и не пригласил, и не впустил к себе. Потом пошёл в душ я, доверив ему завтрак. Я был напряжённый и неудовлетворённый, а он счастливый от своего баловства с улыбкой на лице пил кофе с круассаном. Поехали в школу, как всегда отдельно, чтобы никто не знал о нашей любви. Я знал, что у него сегодня есть окно, так мы называем отсутствие урока в расписании, но к сожалению его перерыв не совпадал с моим. Антон Андреевич планировал проверить тетради, а у меня на сегодня запланированы самостоятельные работы. От меня на уроке требовалось всего лишь 5 минут объяснений, ну и остальное время небольшой контроль, чтобы дрянь с интернета не списали. Начиная со второго урока, могу проверить тетради и выставить оценки. Но мои продуктивные планы были разрушены. И причём моим любимым человеком. Во время его окна я получил от него уведомление. Странно, голосовые мы договаривались не отправлять на уроках. Приходится взять наушники, отложить стопку тетрадей и слежку за детьми. Я несколько раз проверяю, что наушники подключились. Только потом включаю голос любимого: — Меня бесит, когда дети постоянно вставляют «Аааа» в свою речь, надо и не надо стонут на моих уроках «Ааааа», — Антон очень интересно передразнивает детей и их звуки. Я покраснел моментально от его стонов. — Я на уроке, — быстро печатаю в ответ и хочу выйти из чата, как он уже отправляет мне кружок. Шастун сегодня нарядился в белую рубашку, очки напялил, хотя нихера тетради он не проверял, а лишь хочет подразнить меня своим стилем. — Ну вот так вот они мычат: «Ааааа… Ааааааа… Ааааа…», — говорит он мне, добиваясь мгновенной эрекции. Теперь не смогу пойти по классу проверять задние парты. Краснею я ещё сильнее, когда вижу его приоткрытые губы, когда он так выразительно стонет, причем в школе, без малейших опасений. Да ещё и в этой сексуальной рубашке, и губы умудрился облизать в кружке и причмокнуть. — Прекрати, Антон, — пишу и быстро выхожу из чата, хотя до этого пересмотрел раз пять видеосообщение. Если вы думаете, что математические подсчёты помогают опустить член, то нихера подобного. Как стоял, так и стоит на этого красноречивого филолога. А он только первую букву алфавита назвал, зато как… Проверил уже половину стопки тетрадей, а в голове всё до сих пор его стоны. Я конечно в своих мыслях ему пригрозил, и он почувствовал мое настроение. На перемене не забежал на минуту, якобы к уроку готовится следующему. Но я знаю, что он просто в классе сидит такой довольный и деловой после своего развратного баловства. Ко мне уже пришёл следующий класс, а я не могу их стоя поприветствовать. В положении стоя сейчас только «Сенька», как его в шутку называет мой любимый. Быстро их сажаю, якобы чтоб время не теряли и сразу приступали к упражнениям. Эти сорок минут тянутся. А руки тянутся к телефону и наушникам, чтобы ещё раз посмотреть. Да, я садист. И любимый мой издевается надо мной. С самого утра не даёт мне покоя, снося крышу. Честно признаться, учителя порой ждут звонок с урока не меньше, чем школьники. Мне снова сдают тетради. Домой ничего брать не буду, завтра быстренько посмотрю. Дети все говорят до свидания, убегают. Это был последний урок. И у меня, и у Тоши он последний. Сейчас должен появиться. Я прав. Подхожу к двери, уже меньше заметно, как мне кажется. Шаст уже там. — Антон Андреевич, проходите. Вы хотели поговорить об успеваемости? — Для отвода глаз говорю громко, пропуская в кабинет младшего коллегу. Двери закрываются, ключи от кабинета вращаются в замочной скважине, там и остаются. — Арсений Сергеевич, неужели наш разговор настолько приватный? — Антоша решил меня сегодня убить своей игрой слов. — Я бы с удовольствием поговорил бы о Вашей личной успеваемости. Ты когда успеваешь меня возбуждать? — Я за ремень его к себе притянул, он понимает мою серьезность. — Частенько, — улыбается филолог. Не получается долго злиться на своего милашку. — А конкретно на уроках, — строго напоминаю я, это его ещё больше веселит. — Простите, Арсений Сергеевич, мою успеваемость… — он целует меня в губы, укладывая руки на мою грудь. Отпускаю ремень, чтобы обхватить его талию. Привыкшие к быстрым поцелуям, на этот раз целуемся долго. Филолог использует как всегда язык, хотя лучше ему иногда прикусывать его во избежании излишнего возбуждения у его любовника на уроке. — Сейчас твои дети придут, — вспоминает мой милый. Лучше бы помнил, что они тогда сидели передо мной. И не обязательно им смотреть на моё красное лицо, явное смущение. — У моих последние две физры на лыжах, в кабинет они обычно не возвращаются, — он уже знает, что я веду его за шкаф. Там мы обычно зажимаемся. Вот и сегодня не исключение, я готов даже на большее. — На улице всё тает, а они на лыжах? Чудеса системы образования, — смеётся Шаст. — Тош, я не удивляюсь. Уверен только в том, что растаял уже ты. Знаешь же, что сейчас тебе будет? — Ответов ждать я не собираюсь. Сейчас здесь свободно, нет детских курток, но я все равно разворачиваю его на 180 градусов, впечатываю его в шкаф. Это было неожиданно и грубо, обычно я с ним нежно обхожусь, но сейчас не могу, реально хочется его отодрать, чтоб ещё и домой шёл с лёгкой болью в заду. — Арс… — но я уже вытаскиваю его рубашку из брюк, расстегиваю его ремень и свой. Он упирается руками в стенку шкафа, не мешает мне его раздевать. Я его целую в шею, успокаивая, но при этом бегом расстегиваю одну пуговицу за другой. Между парнем и шкафом есть идеальное место для моих рук. Успеваю провести руками по его торсу, опуститься до низа живота и ещё ниже. Трогать приходится через брюки, а перед этим свою ногу просунуть между его ног и развести в стороны. Умница он у меня, ножки расставил, попкой своей ко мне прижался сам, прогнулся так красиво, как я люблю. Стаскиваю его рубашку с плеч, целую его снова, через раз кусаю, а он всхлипывает. Мне хочется сжать его грудь, провести допрос с пристрастием, почему он так издевается надо мной сегодня. И я это делаю. Томно задаю ему вопросы: — Зачем ты мне сносишь крышу? — Антон молчит, а я продолжаю его тискать, где я захочу. — Почему ты у меня такой красивый и возбуждаешь на уроках? — Он знает о моем возбуждении, я же сейчас им упираюсь в его попку. — Ты знаешь, что сейчас за твой ротик будет отвечать попка? — Шаст может сказать только «угу», но в своей привычной манере, умудряясь так сексуально согласиться. Ему все нравится. Он сам расстёгивает брюки. Спускает их, оставаясь в трусах. Но меня волнует его майка. Хотя я сам настоял, чтобы он носил маечки под рубашку, ибо нехер светить своими сосками на всю школу. Только я должен видеть эту прелесть, только мне наслаждаться этим видом и трогать чаще, чтобы затвердели окончательно. Хочу посмотреть. Придется ещё раз повернуть его к себе. Рубашку его я снимаю, кое-как вешаю на крючок, только потом поворачиваю к себе лицом. Антон чуть не путается в брюках, решает их снять и оставить их валяться на грязном полу. Как я и ожидал, его соски оттягивали майку. Мои пальцы потянулись к ним, специально трогать только через ткань, надавливая и раздражая сильнее. — Мммм… — продолжает он стонать, но гораздо тише. Он специально этого добивался. Значит он хочет здесь и сейчас, быть прижатым к шкафу, с закинутой ногой на мою поясницу и моими руками по всему телу. Я придерживаю его ножку, до синяков сжимаю, пока он опять стонет, обнимая мою шею и ближе прижимая к себе. Он умудряется мычать, даже когда я его целую в губы, когда снова ныряю в его шею и осыпаю поцелуями, почти без следов и засосов. Упаси Боже, убьёт меня и опять дразнить будет и не давать. Не знаю, что и страшнее. Пока в брюках и одетый, я выбегаю за своим учительским стулом. Обычный деревянный для школьников будет невыносимо скрипеть от нашего учительского совета. Мой хотя бы помягче и повыше. Сажаю Антона на стул, он уже успел снять майку и трусики, пока я бегал. Двигаю его попку ближе к краю, сам на колени опускаюсь, заныривая лицом между ног. Ему нравится закидывать их ко мне на плечи, это он и делает. На это у нас нет слишком много времени. Уже через тридцать минут придет учитель другой смены, а нам бы ещё привести себя в порядок, успокоиться, да и сбежать до появления учителей второй смены и учеников. Поэтому я быстро работаю языком и пальцами, готовлю Антона так быстро, как чаще всего готовят детей к олимпиадам и контрольным. Шастун уже зажал себе рот рукой, а я вставляю пальцы и делаю ими приятные движения. Он дрожит, он весь в мурашках, но так рад, что коротким голосовым и кружком довёл меня до такого бешенства. Мой язык работает не хуже лингвистов, а пальцы двигаются очень быстро, выбивая короткие, пошлые стоны из его болтливого ротика. Помните, говорил, что часто зажимаемся за шкафом? У нас есть уже потайные заначки презервативов в шкафу для учителей. Здесь два ящика с замками, один для меня. Как знал, бросил сюда и смазку. Минута уходит на ее добавление, и довольно быстро я расстегиваю брюки. Антон уже по-другому уселся на стуле. Руками он упёрся в спинку, а коленями как мог встал на сидушку, чуть пошире устраивая их. Я подошёл сзади и начал целовать, не могу я без этого. Свои руки положил поверх его рук, прижался к нему и вошёл. Антон Андреевич тихо застонал, прогнулся ещё сильнее. Я не был грубым, хотя наказания для него хотелось. Приходилось быть быстрым, получать абсолютно всё от этой минуты, пока она у нас была. Я принялся ласкать его член в своем темпе, тогда он нарушил тишину пустого класса. Я гладил его изгибы, бедра, часто-часто целовал шею и плечи, ловил его губы, сбавляя быстрый темп. Часто руками возвращался к его груди, щипал его, жмякал, вставляя в него полностью. Я и сам иногда не мог сдержать стон, умудрялся забыться и звонко шлёпнуть его по жопе, а потом смотреть, как красиво покраснело, при этом всём входить в него и входить, без остановки двигаться, лаская. Я понимал, что Антон уже на пределе, да и времени оставалось мало. Быстрого баловства за шкафом конечно же не хватало, но и такой разрядке я был рад. Филолог сдался первым, кончая и тихо шепча мое имя. Люблю такое исполнение. Пару грубых толчков я всё же сделал, заканчивая следом. Как мне кажется по его хитренькой улыбке, он наверняка повторит как-нибудь свои развратные кружочки, чтобы ещё раз уединиться в нашем любимом месте школы.