Не спишь?

      В какой-то степени это даже забавно. В каком-то смысле так ощущается собственная тень. Шаг следует за шагом, внутри — скребутся звери, точат когти о мягкую и податливую плоть, рвут нежно и беспощадно, с любовью и злобой, трепетно, грозно. Растекается по телу блаженство, состояние «покой», уединение, власть над собой и собственным разумом. Когда каждый образ становится маленьким, но вполне осязаемым кусочком унылой реальности, когда звуки искажаются и превращаются в стоны и крики, когда растекается по нарисованным стенам кляксами и уродливыми мазками алая субстанция. Ощущается, как холст. Слышится, как музыка. На вкус и на запах — симфония, скрип пластинки и летний зной вперемешку с морозной стужей. На самом деле нет ни вкуса, ни запаха. Ничего нет. Только ты и твой собственный разум.       Не спишь, Лололошка?       А ведь в какой-то степени этим можно наслаждаться. Это ведь забавно, верно? Ощущать в своей руке тепло чужого тела, сжимая мятые простыни, вдыхать аромат цветов, смешивающийся с запахом собственного пота, плакать, глядя на солнце. Горящее, тяжелое, цвета бесконечности, тепло вселенной и хаос. Прелестно. Больше беспорядка — больше энтропия, безупречность и идеалы внутри черепной коробки. Пустой и наполненной до самых краев, уже чувствуешь, как из разбитого сосуда вытекают остатки рациональности? Смешиваются со слезами, вызывают бледность тела. И худобу. Болезненную, отчаянную, холодную. Ах, как прекрасен беспорядок.       В твоей голове и снаружи. Чувствуешь, какое здесь легкое тело? Хрупкое и чистое, невинное, потому что только ты решаешь, где начинается обрыв и падение. Приятный зуд — почти не болит, почти не внушает страх, шум внутри тебя лишь фантазия, а телу достаточно. Оно наслаждается тем, какое оно слабое и беззащитное, оно думает, что оно в безопасности — мозг выстроил вокруг неприступные стены, сложенные из каменных кирпичей. Трещины в них всего лишь для красоты — ничто не пробьет нашу крепость. Ничто не проникнет в идеальный мир, окруженный восемью часами блаженства.       Треть жизни — парализованное состояние. Здесь же вполне можно впасть в анабиоз. Здесь можно лежать на траве, на настоящей зелени, тянущейся к солнцу — не тому подобию биения жизни, что находится за пределами бункера. Стоит всего лишь держать глаза закрытыми, Лололошка. Никогда не сомневаться, что часы покоя — самые настоящие в твоей одинокой жизни. Бесполезной, я бы сказал. Теперь уже не важно, ломаются трубы, шумит ли вода, бьют молнии или горит солнце — все это лишь сон.       Ты, Лололошка, дома. И рядом с тобой друзья. Их лица кажутся искаженными, но лишь потому, что ты рад долгожданному избавлению. Ты рад бодрствовать, рад наконец проснуться и оказаться в месте, где с неба льются потоки воды, а не ядовитые кислотные капли, ты чувствуешь в сердце успокоение. Оно так радо ощущать липкий страх и тревогу, что-то отличное от одиночества и желания быть и принадлежать. Есть в этом что-то родное, мелькают в глазах искорки паники и непонимания. Несовершенства, хаоса, безудержной искренности. Пальцы барабанят по холодному столу, ты смотришь на чужие лица и ищешь в них себя. Или что-то знакомое, что-то, что не похоже на горящие в пустоте капюшона огни. Слышишь пение птиц и звуки гудящих дронов за окнами здания, в котором нет окон. Ощущаешь запах свежеиспеченного пирога, смешивающегося с вонью плесени и немытого тела. Касаешься своей щеки рукой и видишь следы ран, мозоли, остатки скромного завтрака. А люди тебе улыбаются. Криво и беспощадно, не дай им понять, что ты знаешь, не дай мне понять, что ты обо всем догадываешься.       Ты слышишь крики и стоны, что смеются над твоей шуткой, ты гуляешь по прошлому с верой в счастливое настоящее, ты рад смотреть, как расцветает сирень. Ты рисуешь на своем лице радость, хочешь искупить свои грехи, отмыться от грязи, наконец-то принять ванну. Здесь ведь так хорошо, так приятно, так сладко и томно думать, что твоя жизнь — здесь, что не было никогда никакого Архея. А Джон кажется обеспокоенным. А он смотрит на тебя сквозь стекла очков, но в нем ты видишь лишь свое отражение.       Видишь, что на месте твоего лица — уродливое пятно, бесформенная масса гниющей плоти, вокруг тебя умирает жизнь, рушатся столпы, останавливается время. Твои руки по локоть в крови, твое тело тебе уже не принадлежит. И почему же здесь, дома, так странно гудят приборы? Почему же солнце мигает, как лампочки? И почему вселенная имеет черный цвет? Все просто. Ты ведь уже все осознал. Осознал, и я это понял, а значит теперь моя очередь управлять этим судном, что пухнет и гниет в твоей черепной коробке. Смотри, как гаснет солнце, смотри, как Джон вертит в руках твои голубые очки, смотри и наслаждайся моментами тишины и счастья. Ты наконец-то дома, Лололошка.       Ожидал увидеть здесь искалеченные трупы? Прости, не подумал. Пожалуй, момент с Джоном был лишний. Зато какой характерный! И до одури многозначительный. Метафора, я бы сказал. Если бы меня слушал кто-то умный, наверняка попытался бы найти в моих играх с тобой сладкий смысл.       Не спишь, Лололошка?       Смотришь, как льется кровь, бежишь на ватных ногах по холодным коридорам охваченной безумием тюрьмы, слышишь чей-то дикий и отчаянный смех. Знакомый интерьер, правда? Приятно осознавать, что ты здесь властелин? Ох, нет, не будь так глуп, хаос — это я. И я решаю, достоин ли ты увидеть свет среди мрака, достойно ли твое сердце биения, можешь ли ты взлететь в небеса и раствориться в пустоте. Ты везде и во всем ищешь мою тень, твои бешеные зрачки без устали фокусируются на чем-то за пределами твоего собственного разума. Где начинаюсь я и заканчиваешься ты? Такой простой и безумно легкий вопрос, который ты задаешь каждое утро себе перед зеркалом. Ах, прости, совершенно забыл, что свое отражение ты видишь только в пыльном шлеме скафандра. Какого скафандра? Того, что висит внизу на крючке и заряжается до ста процентов, того, что в твоих снах позволяет тебе существовать.       Забудь, что я сказал.       Ты все еще заперт в этой уродливой башне. Я уже говорил, что интерьер здесь знакомый? Я постарался. Воссоздал все по памяти, все здесь так же, как и было в те счастливые дни, которые ты так заботливо стер из истории. Приятно вернуться сюда? Мне тоже. За одной дверью — психиатрическая больница, за другой — кто-то тонет, за третьей — клоуны. Любишь клоунов, Лололошка?       Бежишь… Бежишь… Бежишь… А ведь он кричал тебе, что ты свернул не туда, пытался предупредить, но останавливаться было поздно. Слишком поздно — теперь ты здесь, гуляешь по Мисру, как ни в чем не бывало. Гладишь кошек, покупаешь самые свежие помидоры, играешь в увлекательный квест с поиском божественных артефактов. Сможешь сейчас их все перечислить? Я вот затрудняюсь… Бывает и такое. Все же, наша память так несовершенна, но в этом есть своя прелесть: мы с тобой — белое полотно. Так угадай же, в чьих руках краски?       Ты дома? Улыбаешься и смеешься, как ни в чем не бывало, наслаждаешься моментами спокойствия и тишины. Здорово, наверное, быть простым абдом и не думать о спасении Вселенной. Помнить только свое имя и впечатанные в сознания латинские слова, жить сегодняшним днем и искать радости в мелочах. Тогда все было так просто и понятно. Палящее солнце, пески, пески, пески…       Тонущие кости, горящие леса, проклятые фигурки человечков, прогуливающиеся среди уродливых деревьев. Что застыл, Лололошка? На рынке пахнет трупами? В доме госпожи не осталось ни единой души? Какая жалость, ты все же понял, а значит придется мне снова взять в свои руки кисти. Прости, прости, прости… Нет, мне плевать, беги и прячься, кричи и дрожи, пока есть силы, пока твое тело бешено вертится на твоем жалком клочке одиночества, и сжимают руки пыльную тряпку. Так приятно тебя рвать на куски… Так сладко и томно разносятся по твоей дурной голове твои мольбы и страхи. Это музыка для твоих ушей, а для меня — дешевый фильм в старом кинотеатре. Ступай по каменным кирпичам, по зыбким пескам, по деревянному мостику, что построили твои грязные руки. И пытайся, пытайся, пытайся… Наслаждайся моим наслаждением нашим кошмаром.       Ты не спишь, Лололошка?       Снова смотришь на хмурую рожу этой поганой пародии на нас, снова видишь его надменный взгляд, снова, снова, снова… Ненавижу его. И ты тоже. Давай, просто признайся в том, что в избавлении от него ты нашел успокоение, прошепчи мне, что он нам не нужен, просто выплюнь мне эти прекрасные слова и разорви его сердце. Ты же знаешь, куда тебя приведет его гений, знаешь, что впереди тебя ждут холодные стены, гниль и одиночество, так не нужно, Лололошка…       Не нужно бояться! Я рядом.       И может быть в какой-то степени это даже забавно. Смотреть на то, как ты в своем сне во сне заботливо пропалываешь грядки, слушаешь дешевые сказки и заботишься о жалких телах. Чувствуешь, что в этом есть цель? Что ты — великое предназначение? И ты здесь повелитель? Ты ведь еще не понял, правда… Медленно поднимаешься по кривым ступенькам, в вершине дерева дурная птица свила свое гнездо. Неужели нам и правда нужно вновь слушать его нытье? Не думаю…       Я ведь знаю, что ты обо всем знаешь. Я знаю, что ты понимаешь, твое понимание — это все, что мне нужно, чтобы сорваться с цепи и воспевать молитвы священному хаосу. Да воспылает Огонь! Да пусть сгорит все в этом месте дотла, Лололошка, пусть, пусть, пусть… Просто представь, что там, наверху, твой дорогой друг растерзан в клочья, что клюв его запятнан кровью, что глаза его безжизненно смотрят на тебя, и каркающий голос вонзается в твое сердце…       — Почему… Ты не спас меня, Роророшка?       Не спишь, Роророшка?       Ха-ха-ха… Ладно, Лололошка, ну вот сейчас-то ты точно дома. За окном гудят автомобили, пищат котята и собачки, ты играешь со своими любимыми куклами, думая, что в этот раз все действительно по-настоящему. И ты жалок, правда. Мне так мерзко ощущать себя запертым в твоем теле, ощущать твой отвратительный запах и чувствовать, как ты извиваешься в кровати, словно земляной червь. Это уже становится скучным, зевать хочется. Может, все же прилечь… Заснуть и оказаться где-нибудь в совершенно другом месте, где-нибудь, где нет ничего и никого, кроме меня и тебя, кроме нас. И может быть чучела в капюшоне — от него никуда не деться. Но пока ты можешь смеяться с вульгарной шутки Ричарда, радоваться при виде нового Дилана (нравится? Это я ему придумал зеленые глаза).       Порой так утомляет развлекать тебя… Делать вид, что я желаю тебе добра, что здесь, в нашей новой реальности, что в восьми часах наивности и уязвимости, все хорошо и прекрасно. НИКОГДА. Я ненавижу, когда все сладко и приторно. Ненавижу, когда ты скучаешь по тем временам, ненавижу рожу Джона и этих кукол, ненавижу Джодаха и твоего дорогого ассистента. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.       Бах! Хаос и энтропия. Горящие трупы, ой, прости, марионетки с торчащими стальными костями. Наконец-то! Вот твое лицо! Выражает величайшее блаженство, наслаждение, р а д о с т ь, только сейчас, только в этот самый момент ты настоящий, Лололошка! Не сбегаешь от самого себя, наконец-то играешь со мной в догонялки. Слушай, Лололошка… А ведь Дилан выглядит лучше, когда у него нет головы. Да и ты тоже в разы прекраснее, когда сжимаешь в своих руках оторванную руку. Бывает ли железу больно?       Здесь больно только тебе.       Ты когда-нибудь думал, как здорово сойти с ума?       Как перестать мирно есть завтраки и начать играть со мной каждый день. И сегодня, и сегодня, и сегодня… До самого конца, Лололошка, сегодня — второе мастоса, сегодня — триста шестьдесят две тысячи четыреста девяносто шестой день с появления у тебя Искры. Как прекрасен Архей, когда по нему не летают дроны, правда? И здесь горит нормальное солнце, пока что горит… И гореть будет. Вот этот уродливый диск на застывшем небе мне правда больше по душе, но мы еще придем к этому. Придем, когда ты перестанешь так часто и нервно дышать, мне уже надоело твое жалкое поведение. Приятно вновь увидеться с кем-то, кого твоя память называла другом?       Того, кого твоя память стерла, того, кого ты убил своими собственными руками. Как его имя, еще раз? Ох, забыл снова? Или боишься, что стоит вспомнить, как он обвинит тебя во всех твоих смертных грехах? Ведь это ты во всем виноват. И не виноват ни в чем.       А Джона убил Тадмавриэль.       А твой сон разрушил Отец. И я сейчас этим наслаждаюсь.       Наслаждаюсь вместе с тобой, мы вместе рисуем свои кошмары, стоит только подумать о чем-то… И на нашей прекрасной уродливой картине появится очередное изображение какой-нибудь жуткой штуки из нашего прошлого. А помнишь Буриса? Смотри, как гниет его труп.       Не спишь, Лололошка?       Ворочаешься в своей кровати. Боишься открыть глаза? Боишься увидеть, что ты все еще заперт в своем очаровательном бункере? Расскажи, о чем думаешь. Расскажи, как тебе нравится собирать резиновых уточек. Расскажи, расскажи, р а с с к а ж и, я все сделаю!       Все придумаю.       Очаровательно, правда? В какой-то степени играть со своей тенью забавно. Лежать и думать, проснулся ли ты или все еще гуляешь по кошмарам. Все еще видишь, как умирают близкие, как гибнет Вселенная, а ты ничего не можешь с этим поделать. Представь, что было бы, если бы ты все же не свернул не в ту сторону… Наверняка сейчас бы ты наконец-то отдохнул вместе с теми, кого мы считаем друзьями. Кого я ненавижу. Кого я хочу видеть мертвыми, гнилыми, искалеченными и окровавленными. Ты дома, Лололошка? Неужели смирился с тем, что считаешь эту железную тюрьму своей? Рад возвращаться сюда? Рад здесь засыпать?       И просыпаться?       Прости, Лололошка, что связал твое тело. Я иногда такой медленный… Можешь называть меня садистом, я не обижусь. В какой-то степени это забавно — смотреть твоими глазами в потолок и цепляться за остатки кошмаров. А помнишь, как мы смотрели на зараженного Альфреда? Ему так шли торчащие из сердца осколки. О, о, о, или тот день, когда вы с Эбардо скинули невинную душу в жерло вулкана! И ты боялся, что это твоя новая жизнь, что ты такой же моральный урод, как и этот фольклорный элемент.       Чем занят, Лололошка?       Ищешь меня?       Я же говорил — я рядом.       Я прямо здесь, за тобой, сжимаю твое тело когтистыми руками, разрываю его на части. Твои крики отвратительны. Ты так жалок, жалок, жалок, просто скажи уже, что тебе это нравится. Признайся, что быть пойманным — классно. Это круто, Лололошка, быть жутким и страшным. В этом есть толика хаоса и много-много-много взрывов, столько крови, столько отчаяния. Видишь, как по потолку бегут пауки? Перебирают своими лапками, плетут паутину и медленно… Медленно, издевательски, трепетно падают на тебя. И бегут по коже. Восемь ножек, восемь глаз,       

восемь прекрасных часов уязвимости.

      

Не спишь?

      Лололошка?       

Куда ты смотришь?

      Я разве разрешал тебе открывать глаза?       Ты просыпаешься в своем бункере, вздрагиваешь, смотришь на горящие лампочки. Как вчера, как сегодня, как завтра — это все твоя вина и твоя новая жалкая реальность. Чем тебе так не угодила Видомния?       Сколько рабочих часов на твоем счету?       Не забыл помолиться?       Расскажи, Лололошка, что ты хочешь увидеть в своем уединении? Я правда в с е сделаю, нарисую тебе на стене Джона, и еще одного Джона, и еще много-много Джонов. И каждый будет отличаться от предыдущего. Один будет смотреть на тебя укоризненно, другой — держать в руке нож, а третий будет вырывать твой кадык. И я за всем понаблюдаю       

с наслаждением.

Буду стоять у твоей кровати, безжизненным взглядом смотреть на твое тело.

      И спрашивать… Почему, Роророшка?       Мы вместе воздвигли эти стены, мы так долго и трепетно превращали воспоминания в кирпичики, столько сил убили.       

Столько сил. Чтобы хоть где-то не быть одним.

      Да-да, знаю, что тебе не нравится не ощущать свое тело. Не нравится проваливаться сквозь кровать и одеяло — уныло, уныло, скучно, безобразно, в какой-то степени даже забавно. Эй, Лололошка… Открой глаза. Посмотри. Ты в бункере. В этот раз все точно хорошо, пожалуйста, перестань плакать… Перестань думать о том, что все твои друзья мертвы, что здесь, в Архее, нет никого, кто мог бы сказать тебе, какой ты хороший мальчик. Тебе так не нравится быть одиноким?       Мальчик мой, ты поэтому так отчаянно желаешь снова увидеть Джона?       Мне жалко тебя… Правда. Искренне. Потому что ты жалкий. Ты видишь Джона и моментально придумываешь, как он умирает. Я бы погладил тебя по спине, правда… Коснулся бы твоей нежной кожи, прошептал бы сладкую ложь, сказал бы тебе, что все будет хорошо. Но ты и так это знаешь.       Не спишь ведь, Лололошка.       

Я знаю.

      Ведь ты дал мне это понять.       А к т о т е б е р а з р е ш а л о т к р ы в а т ь г л а з а?       И ведь каждый раз все изощреннее и изощреннее. Каждый раз что-то новенькое-прикольненькое. То бункер затопило, то тебя душат, то черное нечто царапает стены и держит тебя за горло. И в темноте горят алые глаза. И дышать становится тяжело.       А помнишь… Сияние? Смотри, они собрались вокруг твоей кровати. Они тянут к тебе руки, прошло столько столетий…       

Д а в а й к н и м, Л о л о л о ш к а.

      Давай просто сойдем с ума и перестанем друг друга бояться. Давай не заботиться о том, в кошмаре мы, в реальности ли, в сладком сне или в анабиозе. Восемь часов покоя станут нашим вторым мастоса. И мы всегда будем держать Джона за руку, всегда-всегда-всегда. Лололошка, не бойся — я рядом. Лололошка, давай взорвем Видомнию?       Давай в исследовательском модуле у нас будет стоять Седрик. Или Сдерик, как его там… А за погодой следить… Ну, какой-нибудь Сан-Фран… Не припомню в нашем окружении синоптиков, а его симпатичную мордашку всяко будет приятно видеть на выходе из нашей стальной клетки.       Повернул голову, чтобы посмотреть на скафандр? Такой рыжий, что аж бесит. Напоминает о Джоне. Ненавижу Джона. Это ты на меня скинул к нему свою ненависть, это ты сделал меня таким, а не я. Послушай, Лололошка, а почему ты все еще плачешь? Пытаешься вспомнить, заснул ли именно в этой позе? А на тебе была одежда?       Была? Или нет?       Открыл глаза, Лололошка?       

Ошибся.

      И еще раз. И еще раз. И еще раз. Почему? ПОТОМУ ЧТО МНЕ ВЕСЕЛО. потому что я знаю. Знаешь, ч т о я знаю? Я знаю, что в твоей голове царит хаос, это закон Вселенной, это биение ее сердца, это власть. Это — все, что делает твою игру в существование подобием жизни, это З А Б А В Н О, Лололошка, нам обоим не терпится узнать, что произойдет, когда ты откроешь глаза. Треть жизни — безумие, треть жизни — уродливые кляксы цвета рвоты. Я заботливо смешал для тебя все краски. Но я старался… Я заботливо, камень за камнем, построил нашу жизнь и наш опыт. Все, чтобы твои нейроны не сдохли от перенапряжения. Чтобы твой мозг продолжал работать.       Лололошка, я желаю нам добра. Правда желаю… Ты думаешь, что жить в твоем остановленном теле приятно? Видеть твоими глазами тени, слышать твоими ушами крики, чувствовать, как слезают слои кожи. Роговой, зернистый, блестящий… Эпителий. Клетка за клеткой доберусь до сути. Ты можешь прятаться, ты можешь бежать, но от себя не скроешься. Не сможешь утаить свои секреты. Лололошка, ты боишься меня? Боишься того, на что ты способен?       Я ведь знаю, что ты не спишь.       И поэтому я даю тебе повод       

проснуться.

      Ты открываешь глаза в своем бункере. Тело влажное, футболка липнет к телу, простыни смяты, в голове — хаос и меры упорядоченности. Энергия не исчезает, а лишь меняет свою форму. Может, в этот раз ты правда проснулся… В бункере все так же тихо, если не учитывать шум. Снаружи все так же пусто, если не учитывать дронов. Время все так же стоит на месте, если не учитывать, что завтра — второе мастоса. Ты рад, что проснулся, Лололошка? Неужели наша жизнь стоит того, чтобы плясать под дудку смерти в двух третьих? В шестнадцати часах напряженности? Голова болит… Я тоже это чувствую. Хочется, чтобы свет не горел так ярко, чтобы не капала с потолка вода, чтобы не искрилась проводка и не шумели приборы. Я чувствую твой страх. Он липнет к нашему телу, растекается ядом по венам, кровь застыла и заледенела от холодного взгляда древнего мифа. Что он тут забыл? Молчит, как и всегда.       Эй, Лололошка…       

А зачем ты смотришь на свои руки?

      А зачем ты считаешь уточек?       

Даже не думай думать!

      Нравится?       

Наслаждаешься?

      

Ты все понял?

      Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь. Ты дал мне понять, ты дал мне властвовать, ты глупый садомазохист, и я в восхищении! Слушаюсь и повинуюсь, Лололошка! Снова трупы? Или может быть что-то более экстравагантное?       А где наши ноги, Лололошка?       Почему с потолка капает кровь? И кто нас душит? Задаешь себе эти вопросы, будто кто-то, кроме тебя, даст на них ответ. Ты один, Лололошка. Я так старался дать нам повод сбежать, так хотел, чтобы мы были счастливы в местах, удаленных от реальности. В глубинах нашего сознания. Разве я виноват в том, что я плохой строитель? Виноват в том, что я сшиваю несшиваемое? Я всего лишь мера упорядоченности. Хаос? Порядок? К чему стремится наша Вселенная?       А помнишь, как нас разорвали львы?       А помнишь, как мы сдохли за дверьми бункера?       Помнишь? Помнишь?       Сейчас напомню.       Ты просыпаешься, Лололошка. Вздрагиваешь, касаешься руками своего лица, утирая слезы. Грустно вспоминать Эгграселя, когда вспоминать-то и нечего. Расстраиваешься, что рядом нет Джона. Мне тоже в какой-то степени грустно и забавно. Архей никогда не расцветал по-настоящему, а ведь этот мир — наш дом. Такой же, как и сотни других миров. Где ты чувствуешь себя счастливым? Там? Здесь? Нигде?       Лололошка… Прости.       Прости за эту тень на стене. За то, что она двигается и смотрит неотрывно, что в ее пустых глазах горит голод и жажда рвать на куски. Кошмар наслаждается твоим наслаждением кошмарами, и ты часто дышишь, пытаясь побороть удушье. Вот только… Уже не проснешься. Дальше двигаться некуда, я здесь совершенно бессилен. Или я снова тебя обманываю? Когда-то ведь ты должен был перестать себе доверять.       

Лололошка…

      

О н о ж и в о е.

      И мы смотрим в страхе, как тысячи глаз движутся к нам. Как рушится Видомния, как воздвигаются белые стены тюрьмы старины Время, как дым закрывает небо, и обращается мир золой. Бой нетленного сердца слышит вся Вселенная. А твоя жизнь застыла в моменте. Сбывается твой самый худший кошмар. Ты совершенно один, Лололошка. Нет никакого меня, пойми же… Не я погасил свет и погрузил мир во тьму. А может, я просто вру. А может, ты сам себя обманываешь.       Ты любишь сам с собой играть в прятки.       Ты кричишь, когда разрывается твоя нежная плоть, когда твой взгляд встречается с бездушными глазами ночного кошмара. И тело так сладко парализовано… Оно медленно, но верно умирает. И расцветает разум. Торжествует. Будто так и должно было быть. А где еще нам быть? Ты ведь не верил мне.       А веришь сейчас?       

Доверяешь?

      Или мы продолжаем играть в верю-не верю? Нет уже никакого смысла продолжать. Ты достиг точки невозврата, это реальность. Нельзя вздрогнуть и проснуться. Нельзя закрыть глаза и перестать испытывать боль. Просто прекрати плакать, Лололошка, п о ж а л у й с т а. Я ведь рядом. Я все делаю ради тебя, лишь бы ты перестал вспоминать о боли. Мы вместе, мы — одно целое. Я не враг тебе. Не друг. Пожалуйста, скажи мне, Лололошка…       

Тебе понравилось?

      Пока ты держал глаза закрытыми, все было в порядке. И не имело значения, где мы, не имело значения, что мы слышим. Темнота спасала от безумия. Сойти с ума — весело, Лололошка. Здорово было побегать за собой. Здорово было открыть глаза и понять, что ты пойман. Здорово было открыть глаза и понять, что ты кого-то поймал.       Ты содрал с себя кожу с таким наслаждением… Оставил лишь кости и позвоночник. Угадай, Лололошка, ты дома? Или все же где-то еще? Бункер кажется тюрьмой или конурой в трущобах Хэнфорта? А Джон в углу настоящий?       Угадай, ты обнимаешь свою подушку или чей-то труп. Угадай, твое тело принадлежит тебе, мне или нам обоим.       

Веришь?

      Правильно ли угадал?       Рад, что все же умер, Лололошка? Или уже дошел до грани, когда проснуться в реальности в сто раз хуже, чем остаться запертым во снах? Ты ведь все же нашел выход. Радуешься тому, что нашел его…       Ноги касаются пола. В углу все та же тень. Эхо прошлого витает по комнате, вонзаются в спину когти, кусают шею клыки. Не угадал, Лололошка. Зря ты открыл глаза. Сложенная из осколков воспоминаний и монструозных созданий воображения память сыграла с тобой в прятки, и продолжает играть. Или закончила? Ты уже никогда не найдешь ответ. Сколько бы раз не просыпался.       Боль обжигает тело. Ты думаешь, что все это — очередной кошмар и моя безумная игра. Я никогда не желал нам зла, Лололошка, я ведь тоже люблю жить. Но я ценю реальность такой, какая она есть. Даже если вокруг нас не осталось ничего святого. Даже если нас разорвали на части. Все просто до безумия.       В какой-то степени это даже забавно. В каком-то смысле так ощущается собственная тень. Шаг следует за шагом, внутри — скребутся звери, точат когти о мягкую и податливую плоть, рвут нежно и беспощадно, с любовью и злобой, трепетно, грозно. Растекается по телу блаженство, состояние «покой», уединение, власть над собой и собственным разумом. Здесь тихо. Здесь приятно. Здесь спокойно. Пока гуляют рядом тени… Ты готов умереть еще раз, Лололошка. И еще. Пока на календаре второе мастоса. Завтра надо сделать столько всего… Вот закроем глаза, и все страхи исчезнут, пропадут все тени, дыхание зверя растворится в пространстве. Пусть они рвут нас на части. Мы не сойдем с ума.       Не сдадимся. Ведь жить в своих кошмарах — так приятно, правда? Тебе нравится, ведь так, Лололошка? Ты так счастлив раз за разом страдать, я чувствую, я знаю это, я верю…       Так скажи, Лололошка…       

Почему ты…

      

Не спишь?