Маленький узник

      Тяжелые двери Бастилии открылись, пропуская в особо тёмную, сырую и холодную часть замка-тюрьмы герцога Энтони. Ту часть, где обычно сидели самые отъявленные насильники и душегубцы. Ту часть, где самый воздух был пропитан мерзостью преступлений и отчаянием когда-либо увидеть солнечный свет. Ту часть, куда доблестная революция заточила его маленького семилетнего сына.       Когда случился этот кровавый бунт, Энтони был заграницей по королевскому поручению. Это обстоятельство спасло ему жизнь — почти всех дворян, находящихся в то время в столице, постигла жестокая участь, — но герцог даже не думал о себе или своей жизни. На Родине, в самой гуще этой вакханалии у него остались жена и маленький сын.       Все пять месяцев, пока он собирал армию и подавлял отупевшую от вседозволенности челядь, Энтони не переставал думать о своей семье. Каждый раз, когда приходили вести из столицы, его сердце замирало, ожидая страшного, но всё же надеясь на лучшее. Он почти не ел, спал урывками и заклинал небеса сохранить его жену и сына.       И вот, почти подойдя к столице, Энтони узнал: его жену обезглавили ещё в самом начале этой позорной революции. Им с сыном не удалось скрыться — приближённых короля узнали быстро и заточили в тюрьму. Что стало с их маленьким Питти после казни матери, не мог сказать никто. Но мужчине это дало надежду, и он за две недели зачистил всю столицу и её окрестности. Порядок был быстро восстановлен, а зачинщики схвачены и допрошены. И теперь Энтони стоит здесь — в самом мрачном коридоре Бастилии, рядом с одной из камер, в которой, если верить одному из арестованных, находился его сын.       — Ваша Светлость, — заметив прошедшую по лицу своего господина судорогу, адъютант аккуратно тронул его за локоть, приводя в чувство. — Может быть мне стоит первым…       — Нет, — немедленно прервал его Энтони и повторил чуть погодя, — нет. Если там мой Питер, то лучше я сам. — И, переведя дух, спросил: — поймали того?..       — Да, Ваше Светлость, — лицо молодого адъютанта в миг ожесточилось, — сапожник Жак по прозвищу Червь. Ему отдали Вашего сына сразу же после казни Её Светлости. Этот… человек пытался скрыться, но мы его задержали и уже допросили.       — Что он сказал?       — Ваша Светлость, — Энтони даже обернулся, внимательно вглядываясь в лицо своего помощника, — Вам не нужно этого слышать…       — Говори.       — Ваша Светлость!       — Говори! — жестко велел герцог и со всей силы сжал ладони, так что короткие ногти больно впились в огрубевшую кожу. Помедлив, адъютант ответил, но при этом не выдержал и отвёл взгляд:       — Он сказал, что «мало ещё поучил гадёныша». А ещё, что «сожалеет, что не успел сводить цыпочек поразвлекаться с ним».       Кулак Энтони врезался в каменную стену. Все окружавшие их солдаты и офицеры сжали в руках оружие. На их лицах читались омерзение и почти непреодолимое желание воздать подонку за надругательства над невинным ребёнком.       Немного успокоившись, герцог отошёл от стены, оправил одежду и направился к камере, в которой этот недочеловек держал его сына.       Дверь поддалась почти сразу — видно, сапожник часто приходил сюда издеваться над бедным ребёнком. Энтони как можно тише вошёл в камеру, чтобы ненароком не испугать Питера, но сумел сделать лишь несколько шагов. Его сопровождающие столпились у двери, держа факелы, но внутрь зайти не посмели.       На влажной соломе, которая была единственным предметом в этом каменном мешке без окон, сжавшись, сидел очень худой напуганный мальчик. Лохмотья на нём были грубыми и изорванными — вещи, в которых Питера одевала мама, Червь, по всей видимости, продал, а взамен дал ребёнку что попалось под руку. Сквозь прорехи в лохмотьях, словно укор «где же вы так долго были?», смотрели на взрослых синяки — и почти чёрные, и уже немного светлеющие. Даже на лице ребёнка были ужасные кровоподтёки.       Волосы мальчика были грязными, свалявшимися и в них наверняка роились гнусные насекомые, всегда наполняющие подобные места. Но даже со своего места Энтони понял, что Червь не ограничился продажей одежды его сына — он обрил Питера и продал его красивые вьющиеся локоны цирюльнику на парик. Так изредка делала беднота, когда не могла найти денег на краюху хлеба.       Однако и это было не самым страшным — из темноты камеры, с худой соломенной подстилки на мужчину смотрели глаза не его дитя, а запуганного зверька, которого голодные собаки загнали в угол и с минуты на минуту разорвут в клочья. Глаза, ожидающего только боль.       Энтони не выдержал: его милый сын сидел прямой перед ним и дрожал от страха, боясь, что это пришёл его новый мучитель. Мальчик не узнал его. Он даже не пытался вглядываться в лицо вошедшего — первым делом он взглянул на руки герцога, а когда понял, что те пусты, перевёл затравленный взгляд на тяжёлые ботфорты. Энтони не смог этого вынести и тихим, срывающимся от слёз голосом позвал:       — Питти.       Мальчик не отреагировал, продолжая сжиматься на подстилке: он притянул коленки как можно сильнее к груди, а худыми, как веточки, руками готовился прикрывать голову.       — Питти, — вновь позвал герцог.       Когда ребёнок вновь никак не отреагировал, кто-то из толпившихся, наверняка долго бывший с семьёй герцога, издал удручённый полустон-полувсхлип. Этот звук напугал мальчика — тот вздрогнул, сжался ещё сильнее и отполз в самый угол, вжавшись в стену. Это разбило Энтони сердце: ему вдруг показалось, что вместе с женой он навсегда потерял и сына, словно его детская невинная душа ушла вместе со смертью мамы, а здесь осталась лишь пустая оболочка; но и её не пощадили люди, зовущие себя борцами свободы и равноправия.       Ноги мужчины ослабели — он рвался в столицу, он надеялся до последнего, он буквально выгрызал путь среди бунтовщиков, но всё это, кажется, оказалось напрасным, — и он медленно опустился на пол. Кто-то из солдат у двери охнул, подскочил верный адъютант, уговаривая подняться, но Энтони уже не обращал ни на кого внимание. Он вглядывался в глаза сына напротив и не находил в них узнавания. Осторожно подняв мелко дрожащие руки, как делал много раз, возвращаясь к жене и ребёнку, герцог в последний раз позвал своё дитя:       — Питти, милый, иди ко мне. Папа пришёл за тобой.       Ребёнок не пошевелился, не узнал его, и Энтони опустил руки. Адъютант пытался поднять его, но мужчина не слушал его, продолжая неподвижно сидеть напротив такого же неподвижного сына. Всё было кончено — из-за всех перенесённых издевательств его малютка навсегда так и останется запуганным зверьком.       — Ваша Светлость, — спустя время, наконец, разобрал слова тормошащего его адъютанта Энтони.       — Оставь меня, я никого не хочу видеть.       — Ваша Светлость, — не унимался адъютант, — Ваша Светлость, да посмотрите скорее!       Энтони открыл горячие веки и посмотрел туда, куда ему показывал подчинённый — на своего Питера. И тут в неясных очертаниях отбрасываемых факелами теней он рассмотрел, что ребёнок еле различимо шевелит губами. Робко и словно даже неумело. Но шевелит!       — Питти, — позвал, хотя скорее взмолился герцог. Мальчик вздрогнул, но осмелился поднять на него взгляд, и тут в глубине голубых глаз мелькнуло что-то отдалённо знакомое. Энтони протянул к сыну руки... и по щеке мальчика покатилась слеза.       Как был, на коленях, в дорогом камзоле, с золотой шпагой на боку, мужчина пополз к ребёнку, нимало не заботясь ни о лужах от просачивающейся с потолка и стен воды, ни о возможных экскрементах на полу. Он полз, протягивая к сыну руки, видя в его глазах всё больше осмысленности и узнавания. И, наконец оказавшись рядом с Питером, Энтони увидел, как тот, до ужаса трепеща, что всё это ему только кажется и перед ним на самом деле его мучитель, всё же протянул ему руки навстречу.       Энтони осторожно, но крепко прижал к себе холодное, изнеможденное тельце сына и замер. Время для него остановилось, были только он и его Питти. Сквозь тонкую кожу герцог чувствовал каждую косточку ребёнка и пульсацию каждой венки, и этот равномерный стук не давал ему усомниться, что всё это не сон, что его дитя действительно живо и находится в его руках.       Мужчина не помнил, поднялся ли он сам или ему помогли подняться его подчинённые, но хорошо запомнил, как укутал Питти в меховой плащ и осторожно понёс к ожидающей их карете.       Прочь из этого места боли и страха, прочь от стен, запомнивших стенания не только преступников и политических соперников, но и совершенно невинных детей.