Я разделю твою ношу

Улыбка его возлюбленной была тронута неясной печалью. «Моя любовь, что стряслось?» — хотел спросить Нёвиллет, но слова почему-то застряли где-то в гортани. Она пила благородные вина, внимая песне старинной арфы, и предавалась горечи, смакуя чашу с яхонтовым нектаром. Подойдя ближе, Гидро дракон оплёл сетью пальцев девичью щёку, словно бы таким образом пытаясь успокоить де Фонтейн. — Ты долго шёл, — недовольно пробубнила Фурина, показательно отвернувшись от него. — Я попросила тебя позвать ещё десять минут назад. — Прости, дорогая, дела в суде задержали. Что-то случилось? Мелюзины так ничего толком и не смогли мне объяснить. Его облачённая в скорбь невеста только тихонько фыркнула. Это заставило мужчину издать тяжёлый, граничащий с неимоверной усталостью вздох. Он устал, но не от своей возлюбленной, а от её молчания, что неустанно следует за ним по пятам. — Что же заставило так печально звучать твой глас, который всегда был нежнее и веселее щебета пташек? — Судья заправил белую прядь волос за девичье ушко. — Прошу, не молчи, милая. Я не в силах смотреть на страдания своей любви. — У меня проблемы... — выдохнула Фурина, пригубив немного вина. — Но, боюсь, ты откажешься помочь мне. От меня слишком много проблем в последнее время... За окном зашумел кипарис. Солнечные лучи, чуть выглядывающие из-за серых туч, с нежностью облобызали прекрасное личико его ласковой голубицы. Лишь истинный верующий посмел бы своим грешным ртом сказать, что лицо Фурины — прекраснейшая из икон в разрушенном храме, воздвигнутом некогда для Фокалорс. Таким верующим был сам Властелин Гидро. Он ведал истинное обличие красоты и весны, глядя на девушку. Правду говорят, что любить другого означает увидеть божий лик. Нёвиллет каснулся сахарных запястьев, после чего нежно поцеловал их. Это было сравнимо с касанием белоснежных крыльев голубки. Затем Гидро дракон, чуть грустно улыбнувшись, запечатлел на алых устах своего дражайшего создания чистый и едва уловимый поцелуй. Но поспешно отстранился, почувствовав налёт горечи на девичьих губах. — Mon amour, твои проблемы — мои проблемы. Я никогда не отвернусь от тебя. Юдекс опустился перед де Фонтейн на одно колено и поднёс к губам беленькую ладошку возлюбленной, оставив и на ней мокрый поцелуй. — Нет ничего важнее тебя, Фурина. Ты всегда будешь на первом месте, а посему не молчи. Только скажи, и я тут же окажу всевозможную поддержку. Фурина, — продолжил он, впившись в родные черты лица пытливым взором, — спектакль окончен, больше не надо притворяться и играть роли. Если тебе тяжело и плохо — скажи. Будь его воля, дракон обвил бы свою примадонну кольцом и з а д у ш и л бы заботой. Будь его воля, он спрятал бы свою милую голубку на тёмном дне океана и заставил бы всех птиц умолкнуть, чтобы никто не нашёл и не ранил её. Будь его воля, они были провели целую вечность в безмятежной любви. — Я... Я не справляюсь со своей новой жизнью. Я потеряна... Слёзы ручейками покатились по щекам девушки, окропляя ласковые ладони юдекса яркими жемчужинами. — Ты больше не одинока, милая. Теперь я точно всегда буду рядом. Нёвиллет утешающе обнял Фурину, зарывшись носом в белые кудры. Когда она успокоится, то дракон нежно обцелует личико возлюбленной. Его любовь мучительна и остра; она окрашивается в алые оттенки заката, пряча тоску уходящего дня, но снова загорается огнём, стоит ощутить нежность руки юницы на своей щеке. Нет ничего прекраснее их любви. Нет ничего чище их чувств. — Когда ты вот так обнимаешь меня, боль словно бы уходит... — прошептала Фурина.