Не важно

Можно вытащить человека из игр, заставить отказаться от навязчивой идеи о собственной непобедимости, победить количеством желающих выйти без азарта, без ставки на собственную жизнь. Но нельзя вытащить игры из человека. Невозможно, заставить забыть лужи крови, громкие выстрелы, адреналин, который ощущаешь, когда понимаешь, что не на твоей кофте расплылось кровавое пятно, счастье, когда под весёлую музыку наполняется жирная свинья-копилка под потолком. Всё это так плотно заседает в голове, что не стирается ни под кайфом наркоты, ни под опьянением. Но воспоминания притупляются, в моменты слабости забывается и ужас, вызванный безликими сторожами, и алые реки на полу, и измазанные в крови выжившие уже не кажутся чем-то до омерзительного ужасающим. Нет, всё покрывается дымкой ностальгии по тем коротким часам, когда было плевать на все проблемы реального мира, на других, на обычные людские загоны, долги. Остается только желание вновь перестать думать и начать заботиться лишь о собственном благополучии. Когда Нам Гю особенно сильно выводят все его тупые работники, он охуеть как сильно хочет вернуться в этот сраный ангар, обустроенный для глупых детских игрулек. Даже скучает по неудобным скрипучим кроватям с каменными матрасами и иронично веселой музыке по утрам, по пайкам, рассчитанным ровно для поддержания сил на одну игру, по непревзойденной адреналиновой эйфории, смешанной с эффектом волшебных таблеток. И самое главное — по тому, как его единственной заботой была собственная жизнь. И совсем не важно, что этой жизни, он может лишиться в любую секунду. Кровь вскипает в жилах от нарастающей злости на всех окружающих, вены чешутся, умоляя о самом действенном решении сложившейся ситуации, но Нам Гю себя одергивает. Кажется, ещё чуть-чуть, и из ушей повалит пар. Он заходит домой, скидывает обувь, даже не снимая кожанки, проскальзывает на кухню, наваливается на дорогую гранитную столешницу, сжимает её края так, что пальцы белеют. Может, оторвать и продать? Сколько выйдет? Хватит ли покрыть остатки долгов? Нам Гю не проверял наличие обуви Таноса у входа, ему сейчас откровенно плевать, где его «благоверный», хотя хотелось бы, чтобы гулял где-нибудь далеко и подольше. Он очень тяжело вздыхает, включая электрический чайник, почти загипнотизированно смотрит на воду внутри, а мыслями находится совсем в другом мире. Интересно, что закипит раньше: его мозг или вода? Нам Гю подскакивает, когда его больно щипают за руку. Неожиданная боль, — а Танос щипается именно так — больно, — раздается холостым выстрелом взведенного револьвера в перегруженных нервах. — Блять, ты что, идиот?! — Он оборачивается, замахиваясь, но сильная рука ловит его за запястье, выворачивая ладонь в неестественное положение, заставляет зашипеть. В тёмных глазах сверкает самодовольная усмешка. Су Бон выглядит просто нелепо: розовые пижамные штаны, растянутая домашняя футболка с наполовину стёртым динозавром, цвет которой едва поддается описанию. — Полегче, это же всего лишь я. Всего лишь он. Нам Гю не уверен, что Таноса можно описать такой ёмкой фразой. В данный момент он бы скорее сказал: «Ебучий Чхве Су Бон, который знать не знает о проблемах обычных людей и лезет своими сраными руками, куда его не просят». Именно таким образом Нам Гю представляется это цветастое нечто в моменты собственной слабости. Именно так окрашивает его слабый рассудок, неспособный смириться с непринуждённостью в чужих словах и действиях, поведение Таноса. Даже если краем едва работающего мозга Нам Гю знает, что тому тоже бывает плохо, сейчас это совершенно не важно. Он пытается вырвать запястье, но Су Бон держит крепко. Нам Гю сжимает свободную руку в кулак, бьет в прекрасную и такую ненавистную челюсть, в глубине души надеясь услышать заветный хруст. Но он вжат в столешницу, разгона недостаточно, и Танос отделывается лишь удивлением, даже не выпуская его запястья, отшатывается. Этого достаточно, чтобы замахнуться еще раз. Нам Гю бьёт его по щеке, громкий хлопок разносится в тишине комнаты словно раскат грома, но так и не достигает перевозбужденного от злобы мозга. Танос трясёт головой, смахивая горящее раздражение с красной щеки, перехватывает вторую его руку, заламывает локти. Что бы Нам Гю не делал — он слабее и прекрасно об этом знает. Танос разворачивает его лицом к столешнице, вжимает в нее, наклоняется, наваливаясь сверху. Каждый сустав кричит от боли. Су Бон может ощущаться только двумя способами — как наркотическое опьянение и как ломка. Не будь Нам Гю раскалён от ярости, горячее дыхание у уха подействовало бы возбуждающе. Он дергается, пытаясь вырваться. — Полегче-полегче. — Танос сильнее вжимает его в столешницу, выворачивает руки, перехватывая их одной рукой. — Тяжелый день, а? Нам Гю почти тошнит от прикосновений. Он наугад пинает назад, попадает в колено. Су Бон сгибается, шипя от боли, выпускает его. Нам Гю пользуется свободой, игнорируя больные конечности, разворачивается, хватает парня за шею, вмазывает в настенный шкафчик с глухим звуком. Как же его всё-всё-всё бесит. Эти чертовы фиолетовые волосы, он зарывается в них пальцами, натягивая. Бесят эти цветные ногти, не будь руки заняты удержанием тяжелого накаченного тела, он бы отодрал этот гель ногтями, отгрыз вместе с пальцами. Танос играет с ним, позволяет заломать себе руку, больно вдавить впалую щёку в холодный глянец дверки шкафа, Нам Гю это знает, он видит его почти сумасшедшую улыбку. — Ну очень плохой день, а, baby? — Только Су Бон может говорить это так, что одновременно хочется его убить и раздеть. — Завались. — Нам Гю цедит через зубы, еще раз бьет его о шкаф, когда тот пытается отстраниться, чтобы посмотреть назад. — Просто. Завались. Пожалуйста. — Каждое слово дается с трудом, дыхание сбивается от злости. Они оба знают, к чему приводят эти срывы, они проходили это не раз и даже не два. Знают, что не успокоятся, пока лёгкие не будут болеть от тяжёлого дыхания, пока конечности не покроются синяками, пока вместо ярости не останется усталость, пока… Танос вырывается, хватает его за волосы, от неожиданности Нам Гю не удерживается на ногах и падает, утягивая их обоих на покрытый паркетом пол. Рука на затылке смягчает удар, но перед глазами все равно вспыхивают искры, Танос нависает над ним, все ещё держа за волосы. — Что, теперь успокои… — Он не успевает закончить свою насмешку, Нам Гю вырывает голову из его ослабшей от боли хватки и бьёт лбом в самый нос. — Блять! Танос пригвождает его за шею к полу, вышибая остатки духа, садится сверху. Нам Гю чувствует собственное учащенное сердцебиение под горячими руками, дёргается, пытаясь вырваться, но ничего не выходит. Длинные пальцы сжимаются, Нам Гю благодарит Бога, в которого не верит, за то, что на них нет колец. Лицо немеет от недостатка кислорода, но Су Бон не душит, он знает, когда остановиться. Сквозь дымку собственных слёз, звон в ушах и ноющую боль в затылке, Нам Гю видит, как по чужому носу стекает капля крови. И вырубается. «Игрок 231 выбыл» — Бездушный вездесущий голос сообщил об очередной победе, словно намеренно медленно выговаривая каждую цифру. Сердце Нам Гю пропустило удар, когда послышалась слишком знакомое число, он перестал слушать после слов «двести тридцать», лишь судорожно оборачивался в поисках знакомого фиолетового маяка в толпе, возвышающегося над всеми и, ко всему прочему, бесконечно прыгающим. Спину пронзает боль. Нам Гю вскрикивает, оборачивается. Прямо перед ним целый и невредимый Танос. — Нам Су, ты чего это? Worried about me? — На губах самодовольная улыбка. — Нам Гю. — Он изображает недовольство, вскользь осматривает парня на наличие ран. — Ещё чего, дятел. Нам Гю вскакивает, когда ему на лицо льется холодная вода. Голову пронзает острая боль, словно кто-то всадил в череп стрелу. Он жмурится, хватаясь за виски. С закрытыми глазами чувствует, как рядом прогибается поверхность, на которой он сидит. Значит, Танос донёс его до кровати. Смахнув с лица остатки воды, Нам Гю открывает глаза, встречается с даже слишком осознанным взглядом темных глаз. — А теперь как, baby? Успокоился? — Су Бон вытягивает руку, заправляет намокшие волосы за уши, так нежно по сравнению с тем, что происходило раньше, что Нам Гю прошибает дрожь. Он закрывает лицо рукой, закидывая голову назад. — Прости. — Едкое слово даётся с трудом, особенно с осознанием, что извиниться — все равно, что залепить пластырем прорванную дамбу. Осторожное касание к шее заставляет вздрогнуть, Танос проводит вполне очевидный контур синяков, которых Нам Гю не видит. — Мы квиты. — Он тянет его за воротник футболки, заставляя опустить голову и посмотреть в глаза. Нам Гю только сейчас понимает, что уже не в куртке. Су Бон проводит костяшками пальцев по его щеке, заглядывая в самую душу. — Но, может, хоть раз попытаемся поговорить? — Просить надо было раньше. — Нам Гю вытягивает руку, пытается стереть засохшую полоску крови под красивым носом. — Сломал? — Танос трясет головой в отрицании. — Сейчас вернусь. Не без труда он доходит до ванной, возвращается с их намёком на аптечку — небольшую сумку со всем самым необходимым, достает вату, смачивает её остатками воды из того стакана, из которого был облит. Подходит к краю кровати. Танос слегка разводит ноги, чтобы подпустить ближе, поднимает голову, подставляя разбитый нос и смотрит-смотрит-смотрит своими щенячьими глазами снизу вверх, хочет что-то сказать и молчит. – Что? – Спрашивает Нам Гю, замирая. — Я ведь мог тебя убить… — Су Бон проводит ладонями по его бокам, останавливается на бедрах, выводит какие-то бессмысленные круги на потёртой джинсе, пытается опустить голову, но Нам Гю ловит его за подбородок, наконец стирает кровь с идеальной арки купидона, смывает красные разводы вокруг губ, мягко проводит пальцем по переносице. Танос шипит. — Сломал же… — Нам Гю наклоняется, чтобы поближе рассмотреть, игнорирует слова Су Бона всеми силами. — Мне ломали нос. Я знаю, каково это, my boy. — Он слегка морщится от мягкого касания к опухшей красной коже вокруг хрящей. — Я в порядке. Нам Гю готов мириться с его упертостью, он вздыхает, собираясь разогнуться, но игривые руки тянут к себе, а сил сопротивляться совсем не осталось. Они мягко падают на кровать, он опирается руками по обе стороны от цветной головы. В темных глазах напротив – тоска, в собственном сердце образуется черная дыра. Су Бон в очередной раз проводит по синякам на его шее, спускается вниз от плеча к ладони, обводит каждую татуировку на предплечье, словно не видел, не целовал и не спрашивал про каждую уже десятки раз. — Я мог тебя убить… — Тихо повторяет он дрожащим голосом. Нам Гю вспоминает нелепых безликих охранников в розовых костюмах, которые вскоре перестали вызывать смех, а лишь животный страх. Вспоминает, как его чуть не зарезали в темном переулке за то, что он якобы продал не ту дозу. Как его зажимали по углам, когда он еще работал обычным барменом, а затем администратором. Как страшно ему было тогда. И как хорошо ему сейчас, с Таносом, даже в те моменты, когда мозг голодает без кислорода из-за длинных накрашенных пальцев, даже когда болят конечности, даже когда больно касаться посиневшей кожи. — Если умирать, то от твоих рук. — Тихо говорит Нам Гю, очерчивая взглядом острый подбородок, цепляется глазами за сжатые губы, переносит вес на одну руку, чтобы провести по ним пальцами. — Я тоже тебя люблю. — Выдыхает Су Бон, когда Нам Гю наклоняется, чтобы поцеловать. И все становится не важно. Страх, боль, воспоминания, проблемы, долги. Важен только Танос и его мягкие, идеальные губы, растянувшиеся в ухмылке. Только Су Бон и его тихие вздохи, горячие ладони в волосах. И если бы Нам Гю мог, он бы забрал всю его боль себе. Потому что любит всё-всё-всё в этом человеке намного сильнее, чем ненавидит. И больше ничего не важно.