Свет, что гаснет

Я — свеча на ветру, дрожу, гасну;

Я — свеча, обожгу. Туши, я опасна.

***

— О… это плохо, — шепчет еле слышно, разглядывая рассыпанные кристаллики на причудливом паркете. Паркет красивый, ровно уложенные дощечки прекрасно вписываются в дизайнерскую питерскую квартиру на Невском, в какую с особой охотой вкладывался и Москва лет десять назад. Может и не десять, Саша давно потерялся во временных рамках, с куда большим интересом рассматривая блестящие камушки на полу. Неровные такие, манящие. Романов не собирает — пытается убедить себя в чувстве контроля, но получается плохо. — Черт, черт, черт! — вырывается из сдавленного горла, пока треморные пальцы путаются в волосах, резко дергая непослушные пряди. Все не должно было так закончится, пятница, сегодня приедет Миша, уставший и злой, нуждающийся в спокойствии. Миша в последние месяцы часто зол вообще на все подряд, может поэтому Саша и пришел к тому, что мелкие частицы наркотика с любопытством рассматривает Нева, осторожно выглядывая из-за угла. Пусть винить всех и вся в собственной слабости и неправильно, но обида все равно разливается в душе гадкой патокой. Все решается звонком, на экране новенького айфона, подаренного Москвой, высвечивается знакомый номер, оканчивающийся смайликом сердечка. Когда-то это казалось милым, но сейчас Саше страшно. Опозориться боязно, не девяностые ведь давно. Жаль только, что наркоманов бывших не бывает, вот и он вернулся к прежним устоям, не нужно этого Московскому видеть, нельзя. — Да? Миш, ты скоро приедешь? На стол накрывать? — говорит так, будто не надеется на два часа спасительного времени для уборки захламленной квартиры. — Нет, нет, Саш, не скоро, на этих выходных не смогу, может и получится разгрести все к следующей неделе. — раздается хриплым, искусственным телефонным голосом. — Вот как, работа, я понимаю, но… Миш, мы не виделись несколько месяцев, может мне к тебе приехать? Я могу помочь. — хочет услышать заветное «да», надеется сбежать из любимого города, дальше, еще дальше, только бы с ним быть, касаться волос, вдыхать его запах… — Не стоит, я разберусь, — отстраненно, почти безразлично пресекает все его попытки на контакт. — Ты стал холодным, не хочешь меня видеть? — не вопрос — утверждение. Он правда пытается сдержаться, да только алые блики все сильнее проявляются в любимых глазах с каждым месяцом, все чаще пугают и в беспокойных снах. — Если тебе плевать, то говори прямо, не нужно со мной церемониться. — Да что ты понимаешь сейчас? Знаешь ведь, что тяжело, идет война, Саша, мне нужно беспокоиться о стране, — раздается отрезвляюще болезненным для Питера голосом, — я о тебе переживаю, хоть до этого ты можешь додуматься? — Миша, — начинает неловко, осторожно прижимая телефон к уху, какой приходилось держать двумя руками, как бы вслушиваясь в слова собеседника, веря, что Москва не в себе, — что ты такое говоришь? — Я занят, но это не умаляет моей любви к тебе. Я откровенно заебался, поэтому, пожалуйста, не доставай меня хотя бы на работе. — но он был в себе, только трезвый Московский мог сказать обыденные вещи так резко, только таким мог ранить. Как давно он охладел? В двадцать втором, может раньше? Когда началась борьба за вытягивание Миши из кипы военных сводок в полупустом кабинете Москвы-сити? — Не буду, можешь вообще не приезжать, если таково твое желание, даже писать не подумаю, — под пеленой злости всем тяжело контролировать себя, вот и Саша не сумел, — еще бы ты на них отвечал, Московский. — Замечательно, вот и решили, —нарочито спокойно, — Александр Петрович, не забудьте отправить квартальный отчет за месяц, который я должен был увидеть еще три дня назад. И все, ни криков, ни возмущений, что тут говорить об извинениях? Только короткие гудки, оповещающие об окончании диалога, разрезали напряженный воздух. Нева громко мяукнул, ссоры ссорами, а хозяин не удосужился и покормить пушистого. Но Саше не до кормов и мисок, ему бы и самому не мешало поесть нормально, забывчивость всегда компенсировал Москва, теперь некому было напоминать ему о важности завтраков. Интересно, он правда так занят работой, или это лишь предлог для откладывания желанных Сашей встреч? Боязно даже думать о возможности второго исхода, но теперь это и не важно вовсе, его волнуют только рассыпанный по паркету мефедрон и приближающееся собрание столиц, к которому он ничерта не готов. Работа в последнее время не клеится, жизнь тоже, но Романов был готов к этому, прожил же он как-то двадцатый век, разного Мишу за это время видел. Видел разным, но это Московский слезы лил у него на коленях, вымаливая прощение тридцать лет назад. Вот Саша и простил, в последний раз простил, обещал себе заметить, если все снова выйдет из-под контроля. Заметил, но сделать ничего не сумел. Простит же, вновь простит, если понадобится. Гордая северная столица сохраняет свой статный вид всегда, но не в случае с Мишей. Он — исключение, большое такое, красноглазое, смешное до ужаса в своем одержимом обличье. Знал ведь, что все повторится, но повелся на сладкие речи. А что еще остается, когда правда любишь? Пол обжигает босые ноги холодом, а Саша и не противится — укладывается на него целиком и глядит на потолок пристально, надеясь проделать в нем дыру. Нева подходит осторожно, льнет мордочкой к пальцам руки и тут же зализывает, прося ласки. Хозяин не против совсем, ему и самому ласки хочется, знает он, как тяжело бывает, а потому и гладит Неву лениво, перебирая короткую мягкую шерстку. — Ничего я не понимаю, конечно, а ты? Ты что-нибудь понимаешь? — раздается с надрывом, и Саша поднимается, стремительно направляясь в кабинет. Открытый ноутбук мозолит глаза, напоминая о несделанной работе, а Романов лишь в тумбах шарит, второе дно поднимает в поисках хоть чего-то весомого. И… находит, аккуратно завернутый кулек тут же оказывается в руках. Он не думает, пока разворачивает его, не думает, когда высыпает на стол, молясь не просыпать вновь, не думает и в момент употребления. Дальше думать просто не получается, помещение постепенно расплывается в затуманенном взоре, а в ушах раздается шум волн, Саша на них дрейфует, тело расслабляется слишком быстро, и он растекается по стулу.

***

Но ни через день, ни через неделю отчет так и не был отправлен, а все личные сообщения оказались в тревожных вопросах Гатчины и негодующих возгласах Рафаила. Весь Северо-Западный округ стоял на ушах, а значит на собрании Александр не появился, не появится и на собрании столиц в Москве. Без Саши все стремительно катилось в бездну, Миша понял это еще тогда, когда не увидел очередного «с добрым утром», которое стабильно оставалось без ответа и все предыдущие дни. — Михаил Юрьевич, документы на согласование, могу я войти? — послышалось где-то за дверью тонким женским голосом. — К черту документы, — вставая с насиженного места, ставшего неправильным домом, Миша направился к выходу. — Передай всем, что на ближайшую неделю я в отпуске. Напуганная секретарша, не желая оказаться раздавленной, тут же отскочила от распахнувшейся двери. — Как отпуск? — прозвучало в пустом коридоре, — Михаил Юрьевич!

***

— Идиот, это надо же, что я ему наговорил тогда? — наговорил Миша много. Чат с сотнями непрочитанных сообщений от Романова — меньшая из его проблем сейчас. Свежий воздух радует мокрым снегом, бьющим в лицо, и особенно коварной лужей, в какой искупалась не только Москва златоглавая, но и ее жалкое воплощение, напоминающее теперь брошенного котенка. Экстренный контакт находится быстро, но еще быстрее Московский бежит до парковки, выискивая знакомый Ескалейд, тут же, на ходу, Миша вслушивается в телефонные гудки, смутно вспоминает и их с Сашей последний диалог. Закончился он, к слову, паршиво, но акт самоуничтожения прерывает женский голос. — Слушаю. — Камалия, — запыхавшись, наконец открывает дверь, падая в холодный салон, — я проебался. На том конце раздается короткий вздох явно удивленной Казани. — Миша, ты? Ну очнулся наконец, что-то с Сашей? Что там было с Сашей Москва не знал, о чем и сообщил, попутно выруливая на магистраль. — Тебя полгода как никто дозваться не может, Миш. — Полгода? Ками, я не… — время замедлилось, только сердце отбивало бешенный ритм с отдачей в ребра, не желая успокаиваться. — Хорошо, не паникуй, все уже поняли, что тормоза у тебя слетели напрочь. Ты в машине? — паническое «да» лишь сильнее обеспокоило ее, — Не разбейся по дороге, тебе нужно успокоиться. — Что с Сашей, Кам? Пока меня не было… — все разрушил, снова сломал любимое, Миша хотел ошибиться, так, как никогда, до этого момента, — Я… блять! Я просто опять, я опять облажался. — Послушай меня, — мимо проносятся машины, бликуя на скорости вечерней трассы, — ты ебать как облажался, но это не повод себя корить, езжай к нему, Миш, ты нужен там как никто другой, понял? А он не понимает, ничего не понимает, помнит только язвительные комментарии, брошенные в сторону возлюбленного, и череду бесполезных букв на белой бумаге. Скомканные прощания с Камалией стираются из памяти так же быстро, как несется белая Лада, потерявшая управление совсем рядом с Москвой. Казань была права, секунда — соскребать с асфальта пришлось бы уже его, только он не боится, решение ехать в такую погоду уже оказалось слишком глупым, чтобы задумываться об этом на скорости. Напряжение пронизывало всего Москву тонкой нитью, дорога казалась бесконечной, но редкие постройки стали все чаще мелькать за окном. Скоро он был в Питере, вырулив на знакомый маршрут, Миша собрал все штрафы мира, не моргая, несся на одной лишь силе воли и нескольких порциях эспрессо, выпитых еще в ненавистном кабинете.

***

Не успев возненавидеть себя и за забытые ключи, он понимает, что дверь открыта. — Вот же, — в отчаянии, шепотом, страхом, — всегда ведь закрываешь. В коридоре темно, прихожая завалена одеждой, а на всех горизонтальных поверхностях по-хозяйски расположилась пыль, вызывавшая у Саши жуткую аллергию, оттого ее присутствие обнадеживало все сильнее. В голове крутилось сразу все: и молитвы, и надежды, и… — Саша, — чужим, не его голосом, — ты здесь? Пробираясь в главную спальню, Москва пристально вглядывался в еле видные пробивающиеся лучи света из-под дверной щели; в остальном квартира погрязла во мраке. Там, на кресле в комнате, Петербург и был найден. На столике рядом расположились догорающие свечи, похожие теперь на масляные кляксы, от них то и исходил глухой свет. Несмотря на секундное облегчение, Москва не успокаивался, тут же подлетев к нему, повалился на колени рядом, не касаясь, не дыша. Мятая Мишина футболка оказалась слишком большой для похудевшего Саши, а острые ключицы непозволительно сильно выделялись сквозь почти прозрачную кожу. Непозволительной была и попытка взглянуть в глаза северной столицы, Московский отбросил ее сразу же, вместо этого стыдливо опустив голову. Холодная рука осторожно, опасаясь, касается его щеки, невесомо выводит на ней круги большим пальцем, помогает им встретиться взглядами, когда Миша льнет к ней особенно отчаянно. А там — тонкая линия серебра, выступающая за пределы увеличенных зрачков. Что-то внутри обрывается, Романов к наркотикам не притрагивался лет двадцать, а теперь по новой. Москва по природе своей не может мирно сосуществовать с людьми, не причиняя при этом боль другим. Знал же, что нельзя поддаваться, да только не успел понять, когда все вышло из-под мнимого контроля. В момент, когда молчание бьет в уши омерзительным пищанием, тишина прерывается: — Я целовать тебя хочу страшно, так, чтобы до дрожи, так… — и Саша замолкает, выдерживая долгую паузу. — А ты отворачиваешься, опять, словно не знаешь ничего, словно забыл, словно не причем… Почему? И вот здесь, на полу осиротевшей спальни, все повторилось. Как и тогда, только время одно другого страшнее, не ясно и то, в каком из них они находятся прямо сейчас. Мише стыдно до кончиков волос; он весь пропитался виной безнадежно. Каким бы ужасным человеком он ни был, все равно надеется на позволение быть рядом. Москва воском плавится, погорит немного, а потом потухнет, обожжет нечаянно, а затем затвердеет уродливой массой, пытаясь походить на лед, стараясь не оказаться на свалке, рядом с другими свечами потухшими. Не нужно прощения, ничего не нужно… — …ты только позволь быть рядом, — глядя в затуманенные глаза, понимает, что и не зол совсем на рай свой, — я ничего больше не попрошу, — шепотом еле слышным, — и… — Миш, холодно. В спальне царит темнота; протяни руку — не увидишь ничего. Тихо и неподвижно, только остывающий воск принимает свою неповторимую форму, искажаясь в новой для себя уродливости.