Договор

– Ты… Какого хера?! Ты же его чуть не убил! – Ничего с твоим Кириллом не будет! Оклемается, черепушка чугунная. Ракитин злобно пнул Бессонова мыском ботинка в бок. – Хватит уже! Он же без сознания! Антон оттолкнул телохранителя и опустился на колени перед Кириллом, осторожно коснулся высокого лба. На виске набухла и медленно билась жилка. Полузакрытые глаза оставались слепыми. У Кирилла после страшного обрушения дома вокруг них с матерью и удара по затылку всегда ужасно болела голова от напряжения, от слишком громких звуков, от бесконечных размышлений. И Антон поймал себя на том, что осторожно и нежно гладит эту бедовую голову, как всегда гладил в детстве, пытаясь снять пальцами боль. – Ладно. Сейчас позову Богдана, вынесем задним ходом и кончим его. Обставим все, словно в слежке его пришили. – Что… Так. Стоп. В смысле, пришили?! Антон вскочил на ноги и замер напротив Ракитина, стиснув зубы, сжимая и разжимая кулаки. Он боялся Ракитина. Особенно после того, что тот заставил его сделать с беспомощной девчонкой в полуотключке. Его, всегда выступавшего за мирное решение вопросов! И после того, как зажал его потом в темном коридоре, сопроводив до дома, насильно вырывая поцелуй, потом стон, а потом и реакцию на больно стиснутые над головой запястья. И после того, как увидел, как тот голыми руками рвет в кровавые лохмотья парнишку, пытавшегося выстрелить в Степана Ильича. А Свет ясно видел, что парнишка не сможет, не из тех, кто убивает. Но Егора это не остановило. Однако сейчас Антон готов был сам вцепиться телохранителю в глотку голыми руками, зубами впиться в лицо. Нет уж. Кирилла он ему не отдаст. – Я хочу сказать… Какой в этом смысл? – он заставил себя успокоиться. – Он очнется, ни черта не вспомнит. Копают они все равно не в ту сторону. Зачем эти лишние трупы, это лишнее внимание, Гор? Ракитин вздрогнул и перевел налитые ненавистью глаза на него. Антон заставил себя смотреть, не отворачиваться. Ведь то же самое нравилось ему в Бесе. Только не вызывало такого жуткого животного желания сбежать, спрятаться, забиться в нору. – On peut régler tout à l'amiable[1]… – продолжил он мягче. – Ты ведь… из-за меня на него так взъелся, n'est-ce pas[2]? Я… тебе нравлюсь? Егор наконец выпрямился. Отошел немного назад и оперся бёдрами о тумбу, внимательно глядя на Антона. Невозможно было прочесть по его лицу, о чем он думал. Тем не менее «нравлюсь» было немного не тем словом, каким можно было бы описать то, что ощущал порой от него Антон. «Нравлюсь» – это было про каких-то других людей. Егор же испытывал в его отношении натуральный голод, темный, жаркий, бессловесный, запретный – и оттого смертельный. Этот голод проглядывал иногда в его глазах, в том, каким нестерпимо властным жестом он касался его, отодвигая или загораживая собой, в том, каким становился у него голос, когда Егор думал, что никто не слышит, когда они были одни. Антон с его вольным и невольным опытом безошибочно читал этот язык, понимал, чего хочет Егор. И ведь тот продолжал смотреть на Антона сейчас вместо того, чтоб уже тянуть обмякшее тело к дверям, – это говорило лучше всяких слов. – Écoutez... soyons honnêts. J'ai t'attire?[3] – Ненавижу эту твою привычку. – И любишь ее. Антон двинулся вперед, ближе, не сводя с него взгляда. – Допустим. Что с того. – Et si je te disais que je peux te donner ce que tu veux?[4] Он смотрел внимательно, поэтому увидел, как дернулся кадык, как Егор переступил с ноги на ногу. Он плохо говорил по-французски, но понимал очень хорошо. – Какие жертвы, ради того, кому ты нахуй не сдался. – Раз не сдался, то и мстить незачем, да? – Антон наконец подошел вплотную. Чтобы уставиться в страшную мертвенно-болотную глубину глаз. – Ну неужели у КГБ к МВД счет такой величины? – обезоруживающе рассмеялся он. Ракитин мотнул головой, отсекая довод. Но остался на месте. Он напоминал Свету волка, которого однажды они с Бесом встретили у самой черты города. Вот так же точно тот стоял и раздумывал: броситься или убежать. И Антон решился. Протянул руку. И коснулся щеки. И не успел даже увернуться или отшатнуться, как Егор сгреб его и мертвым хватом впечатал в стену. Он весь был литые мышцы, машина смерти, и Антону стоило немалых усилий улыбнуться. Он знал, конечно, знал, что Гор, тысячи раз отвозивший его домой после встреч, видел мельком, а то и полностью все, что он отдавал Степану Ильичу. Всю слабость, покорность, желание служить, принадлежать и доставлять удовольствие. И странно, что столько времени Ракитин сдерживался. – Уговор, Гор? – Какой? – Получишь меня совершенно добровольно, если его оставишь в покое. – Как именно? Антон сглотнул. Он готов был без раздумий отдать жизнь за жизнь Кирилла. Но это было легко. А как много он готов отдать, оставаясь в живых, чтобы каждый день быть рядом с человеком, которого он смертельно боялся… Антон перевел взгляд за плечо Ракитина. Бессонов на полу лежал неподвижно. Но дышал. Видно было, как поднимается и опускается его грудь. «И ведь каково упорство!» – не смог не восхититься Антон. Всегда он такой был. Упертый. Упорный. Собранный. Страстный. Уверенный. Полный жизни. Антон опустил ресницы, сдерживая некстати проснувшиеся эмоции. И когда посмотрел в глаза Егору, уже ничто не напоминало о мальчишке, который когда-то был слишком напуган, чтобы сказать другому мальчишке правду. – Насколько много хочешь? – Целиком. – Как для Степана Ильича? – Больше. В полную собственность, значит. Сколько стоил Бес? Уж точно больше Света. – Entendu.[5] ____________________________ [1] Все можно решить миром. [2] Не так ли? [3] Слушай… давай начистоту. Я нравлюсь тебе? [4] Что если я скажу, что могу дать тебе то, чего ты хочешь? [5] Договор.