Свой

Я иду дорогой прямой (Тебе кажется) Не так уж она и длинна (Тебе кажется) Это дорога домой (Тебе кажется) Здесь такая одна (Тебе кажется)

Под ногами земная твердь (Тебе кажется) В ней надёжно зарыта смерть (Тебе кажется) Под ногами озёрный ил (Тебе кажется) В нём надёжно забыто всё, чем я был

— Там! — в воздухе раздается звонкий взвизг Леры, — Там кто-то есть! Все, сидящие у костра, резко впиваются взглядом туда, куда указывает дрожащий малиновой ноготок. В темноте, едва освещаемом отблеском их хилого костерка мелькало слабое движение. Его с равным успехом можно было принять как за порыв ветра, так и за нечто большее. — Да нет там ничего, — притворно бодро возражает Никита, предпочитая считать бледные тени отблеском огня. — Да вроде светится что-то желтое, нет? — хмурится Марина, с тревогой сощуриваясь, — может, зверь какой-то? — Шевелится! — в голосе Леры отчетливо нарастает истеричная паника. — Ладно, давайте я посмотрю, — наконец вздыхает Миша, поднимаясь на ноги: «Если не посмотрю, девчонки еще больше будут бояться…». Он уже немного жалел, что связался с этой компанией. Чувство, что сам бы добрался до деревни куда быстрее, не покидало, но что сделано то сделано. Лера, Марина и Никита были филологами-первокурсниками, волею судьб и собственных неудач, распределенными собирать осколки фольклора по таежным селам. В райцентре они опоздали на автобус, что должен был отвезти их в богом забытую деревеньку Смурь, а следующий обещал быть только через три дня. Мише нужно было туда же, и они не долго думая решили идти вместе, срезав через лес — дорога ведь не такая долгая, всего пол дня пути. Однако к закату компания не только не добралась до нужного места, но еще и умудрилась сбиться с тропы. С сумерками развели костер, и теперь в сгустившейся вокруг огня тьме девчонка виделось всякое. Сделав шаг к кустам, Миша разводит царапающиеся ветки руками, вглядываясь в корни. И действительно раздается шуршание, но, прежде чем он успевает действительно испугаться, из куста выползает крупный еж. Вместе с тем в воздухе раздается протяжное уханье и шуршание крыльев — то сова, окинув молодых людей пристально-презрительным взглядом, перемещается на дерево подальше. — Ну вот, — резюмирует Миша, провожая фыркающего ежика взглядом, — никого, кто мог бы нас съесть. — Ладно, — вздыхает Марина, — Заночуем здесь. — Нас сожрут здесь, — капризно протягивает Лера, — волки или медведи! — Да кому мы нужны тут, — Марина встряхивает головой, и Миша невольно морщится от запаха духов, что на мгновение расплывается в воздухе, — разве что комары сожрут. А завтра с рассветом виднее будет во всех смыслах! — Давайте соберем еловые ветки, мягче будет, — предлагает Миша, — на голой земле неудобно совсем будет. Никита, коротко закатив глаза кивает. Идея ночевать в лесу ему не нравится, так же, как и шататься за ветками. Разговор между молодыми людьми особо не клеится, хотя разница в возрасте была небольшой. Мише еще только предстоял выпускной класс, а перед этим — последнее лето в деревне. Так или иначе, они собирают какое-то количество веток и мха, но в темноте сложно соорудить хотя бы что-то отдалено напоминающее пригодное для ночевки место. И, несмотря на усталость, сон компании не идет, по крайней мере Никите — вопреки недовольству девушек он с бодростью разливается историями о пропавших в лесу людях, которые не просто потерялись, а оказались в плену у леших и русалок. — Заткнись уже и спи, — ворчит Марина, поворачиваясь на другой бок, — сказки эти будет Инге Алексеевне на сессии рассказывать. — Ладно-ладно… Наконец наступает блаженная тишина, прерываемая только шуршанием кроны деревьев, и Миша уже начинает засыпать, как вдруг ее прерывает короткий вскрик Леры. — Придурок! — шипит девушка, толкая Никиту локтем, — Это ты?! — Хах, испугалась, что тебя леший за пятки щекочет? — Нечего так шутить! Не смешно вообще-то! — Ой какие мы нежные…все, не трогаю, хватит брыкаться! Спустя пару несколько минут затишья начинает возмущаться уже Марина, а Никита отнекивается, мол, не трогает он никого, но девчонки в это не верят, синхронно цыкая. «А он разве не рядом с Лерой лег?», — мелькает в голове Миши, и, тревожно сжавшись, он вслушивается в темноту, — «Совсем с другой стороны…». Темнота молчит, лишь изредка раздается голос кукушки вдалеке. Однако за ночь ничего страшного не случается, и по утру все тревоги кажутся немного смешными — в сумраке всякое чудится не тем, что есть на самом деле, и простой порыв ветра может заставить кровь стынуть в жилах. — Знаешь, я терялся в лесу уже, — мимоходом произносит Миша, когда они останавливаются на очередной привал, чтобы дать отдых ногам, не привыкшим к такой нагрузке. — Правда? — приподнимает бровь Марина. — Да. С младшей сестрой. Прошлым, летом, кажется… — он хмурится, пытаясь вспомнить эти мрачные, полные отчаяния мгновения, — Она очень хотела к озеру, вот и пошли. Мне казалось, я помню путь, в детстве сам часто бегал, когда оставался у бабушки. — Миша, я есть хочу, — тонкий голосок надламывается в очередном всхлипе, — и пить! — Да, я знаю Бусинка, знаю, — шепчет он, насколько может успокаивающим голосом, но тот все равно предательски дрожит. Ноги уже ели передвигаются, но остановиться он не может. Ровно как и обернуться — ибо тогда точно случится что-то страшное, что-то непоправимое. Лес смотрит ему в затылок, и от этого взгляда бегут холодные мурашки. Тогда, почему-то было куда страшнее. И вода как на зло не находилась, и даже самый поганый ягодный куст не попадался. — Она, наверное, очень испугалась? — сочувственно вздыхает Марина. — Да, конечно! Я только и думал, о том, как ее вывести, что все, что угодно сделаю для этого… — медленно протягивает Миша, погружаясь в воспоминания. Казалось, это было совсем недавно, считай, в прошлом или позапрошлом году, а воспоминания уже размытые, словно запорошенные пылью. — Но ничего, вышли мы же с ней вышли, — произносит он, предупреждая ответную реплику Марины, — Значит, и сейчас выйдем! — и, поднявшись на ноги сам, он протягивает руку девушке. — Да, — та тоже встает, явно приободрившись, — Конечно выйдем! Но оптимизм уменьшается с каждым часом, почти сходя на нет. Выйти на тропинку, ведущую хоть куда-нибудь, так и не получается. То, что обещало быть небольшим пролеском между трассой и деревней, оборачивается нескончаемыми рядами деревьев — до горизонта конца-края не видно. А запасы еды закончились еще к обеду — остатки завалявшейся на дне Лериного рюкзака шоколадки съедаются с мрачной тревогой. Благо что находиться решение от начинающий мучать всех жажды — Миша обнаруживает ручей, в котором наполняются их пустые уже не первой свежести пластиковые бутылки. Постепенно вновь сгущаются сумерки, и становится ясно, что и эту ночь придется провести на твердой земле, вздрагивая и почесываясь от норовящих забраться под одежду насекомых. С костром в этот раз едва ладится — зажигалка почти кончается, и даже с большой охапкой сухой коры пламя не торопится разгораться. — Это ты виноват! — Никита, с трудом выдерживающий собственную тревогу и раздражение, отбрасывает пришедшую в негодность зажигалку в сторону, — Завел нас не пойми куда! — Ты чего? Если бы не Миша, мы бы сдохли тут уже без воды! — сразу парирует Марина, острая к проявлениям несправедливости, — Кто ручей нашел? А ягоды? — А чья вообще идея была через лес срезать? — продолжает возмущаться Никита, подхватывая юношу за грудки, — Кто говорил, что знает дорогу?! — Я не… — слабо пытается возразить Миша. — А что ты такой спокойный вообще, а?! — продолжает бычить Никита, грозно сводя брови к переносице, — Каждый день что ли в лесу теряешься? «А что, паниковать поможет что ли…», — думает Миша, набирая в грудь воздух, но ответить не успевает — его резко встряхивают, и от неожиданности голова запрокидывается назад, а из носа стекает тонкая дорожка крови. Здесь за него уже вступаются девчонки. — Да отпусти ты! — возмущается Лера, пока Миша вцепляясь в держащие его руки. Никита, для острастки встряхнув его еще раз, разжимает-таки ладони, раздраженно цокнув языков. — Прости, — суетливо шепчет Марина, пытаясь найти что-то, что может остановить кровь, — у него нервы уже сдают, понимаешь? — Да, перегнул он, конечно, — цокает языком Лера, но на всякий случай и Мишу окидывает внимательным, скептическим взглядом. — Ничего, все нормально, — Миша слабо улыбается в ответ, утирая нос тыльной стороной ладони: «Рассоримся, только хуже будет…». Засыпают все голодными, тревожными, и злыми. На этот раз нет никаких страшных историй. Каждый старается не циклиться на окружающих звуках и одновременно не могут не вслушиваться в темноту. Всякий мимолетный скрип, каждое дуновение ветра и скрип деревьев отдаются неприятным, тревожным холодком. Миша, подоткнув голову сложенной вчетверо ветровкой, пытается уснуть, но сон не идет. Спящий днем лес пробуждается ночью, отзываясь смутным стрёкотом, шуршанием, и скрипом, эхом кукушки и невнятными шагами. В какой-то момент он почти погружается в дрему, но в этот момент сквозь полуприкрытые ресницы видит слабый всполох огонька впереди. «Люди что ли еще здесь?», — спросонья думает Миша, — «Разожгли костер?». Он пытается приподняться на локте, по не выходит, тело замирает, цепенея. Огонек тем временем то приближается, то отдаляется, и с каждой секундой все труднее убедить себя, что это пламя костра. Напряженный слух ощущает малейшее колебание, что чудится шепотом, невнятными голосами. И тут что-то касается плеча — холодное, сухое, похожее на край остро заточенной палки. Прикосновение скользит по щеке, растирая засохшую кровь. Миша зажмуривается. В нос ударяет влажный запах. Так пахнет сырая земля, мох, сваленные в кучу ветки. Тьма обволакивает, а тело леденеет, будто при сонном параличе — даже рот раскрыть трудно. — Уйди… — едва шевеля губами, шепчет он, зажмуриваясь. В ответ ему на ухо раздается насмешливый скрип, от которого по телу бегут холодные мурашки. «Нужно заснуть», — твердит себе Миша, — «Просто уснуть! Мне все кажется!». Шею неприятно щекочет чуждое прикосновение, и оно же ложится на талию, неприятно царапая сквозь одежду, сдавливая запястья. Затем все ощущения исчезают так же резко, как появились. Миша зажмуривается, замирая дыханием — каждый следующий вдох едва дается, ощущение, что его вот-вот сожрут не покидает ни на секунду. Размытое тревогой сознание теряет момент, когда он засыпает, проваливаясь в смутное, прерывистое сновидение. В нем он пытается нагнать ребят, уходящих вперед, окликает их, но никто не оборачивается — все идут свой дорогой, говорят о чем-то, игнорируя его слова. А за спиной — холодное дыхание в затылок, чья-то тяжелая лапа ложится на плечо. На ухо скрипит голос — Не долго им осталось смеяться, да? Он вздрагивает, резко оборачиваясь, но за его спиной никого нет - только лес шумит, и кроны деревьев мягко колышутся, соприкасаясь друг с другом. Утро начинается с тревожных новостей от Леры. — Никиты нет, — нервно произносит она, теребя его за плечо, — пропал. — Может, ушел воду искать, — зевает Марина, растирая глаза, — Или еду… «Приснилось», — резюмирует Миша, поднимаясь на ноги и мельком, скрытно ощупывая тело. Никаких следов ночных прикосновений, ни царапин, ни синяков. — Да не мог он уйти сам, — с тревогой рассуждает девушка, — Всех бы растолкал, бубнить начал, он же шумный… — Он считает себя умнее всех, — фыркает в ответ Марина, — Вот небось и решил пройтись, может, поискать что съесть. Подождем его, а то совсем разойдемся в разные стороны и поминай лихом… Они поднимаются на ноги, разминая затекшие от сна на твердой земле конечности. Вода еще осталась со вчера, но всего одна бутылка, поэтому гигиену приходится отложить — дай бог каждому сделать по паре глотков. — Гляньте сюда! — нахмурившись, внезапно восклицает Марина, указывая на дерево. Прямо на стволе — широкие зазубрины, будто бы следы от когтей. Четыре глубокие параллельные борозды так же украшают землю совсем рядом с тем местом, где они спали. Миша невольно ежится — сумбурное ощущение когтей на теле из сна на мгновение перестает быть таким уж эфемерным. «Просто совпадение», — мысленно убеждает себя он, — «Может, медведь проходил ночью мимо, и все, или это вообще уже было, а когда мы ложились, не заметили впотьмах!». — Давайте уже пойдем, — нервно произносит Лера, с тревогой озираясь, — походим, покричим ему, не мог же он так далеко отойти от нас! Стараясь не отходить далеко друг от друга, они поочерёден окликают юношу, но ответа нет. Так же нет и следов, но разве их увидишь на сухой, покрытой иголками земле? Лера напряженно вглядывается в деревья, в который раз проклиная и филологическую практику, и расписание сельских автобусов, ходящих абы как, и дурацкую Смурь, до которой они никак не могли добраться. «На меня кто-то смотрит», — внезапно осознает она, ощущая промеж лопаток будоражащий холодок. Но резко обернувшись, она видит лишь стремительно удаляющуюся фигуру в знакомой одежде. — Никита! Никита, стой! — радостно восклицает она, бросаясь вслед, — Придурок, хватит нас уже пугать! Не смешно! — Лера! — Марина бросается вслед за ней, — да куда ты несешься! Миша, на мгновение растерявшись, тоже начинает бежать, чтобы хотя бы не потерять девичьи спины из виду. Спустя минут пятнадцать этот неожиданный спринт заканчивается тем, что он почти что упирается лбом в спину резко остановившейся Марины. — Лера! — и ее разносится эхом, но тут же замолкает. Она едва успевает затормозить сама, у самой границы плотно поросшего тиной и травой болота. Издали не разглядеть, а когда бежишь, стремясь не потерять кого-то из виду — и подавно. — Стой! — а Миша едва успевает ухватить ее за шкирку, оттаскивая еще дальше, — Ты ей уже не поможешь, — тихо добавляет он, кидая взгляд на бурлящую трясину, из которой торчат неестественным образом искривившиеся тонкие женские ладошки с облупившимся маникюром, — Только сама утопнешь. — Мне с-с-с-трашно, — всхлипывает Марина, отступая от болота на несколько шагов назад, — Она ведь за ним бежала! Она зажмуривается, отворачиваясь, но перед глазами все равно остаются торчащие Лерины руки и зеленая, пузырящаяся поверхность: « А его здесь нет!». «Мне же тоже должно быть страшно?», — тем временем думает Миша, бросая взгляд на гладь болота, поросшее трясиной, — «Я же не хочу умирать!». — Ей могло показаться, — шепчет он, осторожно укладывая ладонь на плечо девушки, — почудилось, побежала быстро, не заметила, как вошла в топь… — Да не показалось ей, — всхлипывает Марина, сбрасывая с себя руку, — Я тоже видела его спину! Он был там! Или что-то на него похоже… А вдруг и он уже в этом болоте?! Пошел без нас и не заметил! — Ты не подумай, что мне все равно, — сам не зная зачем, произносит Миша, ощущая, как внутри поднимается куда больше неловкости, чем страха, — Просто я знаю, что паника делает только хуже. Марина, еще несколько раз всхлипнув, прикусывает ребро ладони, усилием воли принуждая себя успокоиться. Одна часть ее хочет обернуться на болото, взгляд тянет к темно-зеленой мути, а другая кричит о том, что нужно бежать, бежать подальше, куда глаза глядят. Она прислушивается ко второй, и, порывисто, нервно выдохнув, начинает торопливо идти, то и дело спотыкаясь. Миша растерянно следует за ней, внутренне сетуя на то, что не может подобрать правильных слов для явно шокированной и дезориентированной девушки. — Все, мне надоело, — в какой-то момент она останавливается, утирая покрасневшее от слез лицо, — бредем непонятно куда, я устала! «А я что ли не устал», — не без досады думает Миша. — Я сейчас просто заберусь на дерево, прикину взглядом сверху в какой стороне кончается этого идиотский лес! И туда и пойдем! — Марин, не надо, — он пытается возразить, — Ты же упадешь, у сосен тонкие ветки! — Не упаду, — сцепив зубы, почти шипит Марина, забираясь на камень, с которого можно дотянуться до хлипких, но все же веток, — Я по канату лучше всех на курсе лазаю! — Так сосна не канат, — резонно возражает Миша, замирая в смятении — не тянуть же уже забирающуюся по стволу девушку обратно за ногу? — Что-бы что-то увидеть, нужно забраться слишком высоко! — безуспешно продолжает он, — Слезай! Марина же упорно продолжает хвататься за шершавый ствол дерева, впиваясь в кору ногтями. То, что она сама еще пару часов назвала бы глупым, сейчас кажется самым правильным — оставаться на земле, бездумно шагая все дальше и дальше в лес кажется куда страшнее многометровой высоты. Но на следующем движении девушка ощущает, как горло резко сдавливает, а шею холодит - словно сомкнулись чьи-то руки, пытающееся удушить, оттянуть назад. Резко вскрикнув, Марина разжимает собственные руки, ноги тоже соскальзывают, удержаться не выходит, и девушка падает на землю грузным обухом. — Живая? — Миша склоняется над ее распластавшейся на спине телом. — Д-да, — только спустя несколько минут Марине удается выдавить из спертой груди слова, — Живая… Меня там душить кто-то начал, я крепко держалась! — Да кто тебя там душить мог, дятел? — вздыхает Миша, склоняясь над стремительно краснеющей и опухающей лодыжкой. «Час от часу нелегче», — с досадой думает он. — Я не смогу идти, — прикусив губу, цедит Марина, ощущая как от удара об землю горят грудь и спина, — Брось меня уже тут… — Ну ты чего… — Никита пропал, Лерка за ним…как знаешь, у Агаты Кристи, пока не останется никого, — шепчет Марина, с тревогой заглядывая за плечо своего собеседника — ей чудится быстро промелькнувшая тень, — Все тут сгинем. — Не сгинем, — твердо произносит Миша, хотя, безусловно, слова девушки порождали неприятно-холодное чувство между лопаток. Давай, тут недалеко есть ягоды, я соберу, ты пока отдохнешь, поешь немного. В этот момент где-то сбоку раздается шуршание кустов, заставляющие Марину вздрогнуть. — Нет, — она мотает головой, — Надо идти! «Только вот она идти не может», — вздыхает Миша. Поколебавшись несколько минут, он предлагает девушке забраться на спину. Однако далеко уйти не получается — уже спустя полчаса, в течение которых он мужественно тащит раненную на себе, та начинает пытаться слезть. — Отпусти меня, — шепчет Марина. — Чего ты? — Не надо нам в ту сторону идти, — девушка начинает ворочаться, пытаясь сползти с поддерживающих ее рук. Миша переводит взгляд вглубь леса. Отчего-то он знал, что идти им следует именно туда, разве не совсем чуть осталось? — Ты такой щуплый вроде, откуда силы меня тащить… — морщится Марина, — Вон, там уже… оно идет…ты разве не слышишь? Она слышала — то детский смех, то шуршание веток, то голоса Никиты и Леры, а обернешься — ничего не шевелится, все недвижимо. Или вдруг настает тишина — птицы больше не поют, в воздухе повисает молчаливое, растянутое безвременье. Вздохнув, Миша спускает девушку с рук, оглядываясь. Лучи солнца падают на выцветший еловый ковер. Его взгляд скользит вдоль деревьев, вглубь и не видит ничего, кроме очередного ряда сосен. Самый обычный лес, а они устали, вот и чудиться непойми что. — У тебя температура, — хмуриться Миша, осторожно трогая лоб девушки рукой, — бредить начинаешь. Давай я поищу воду и принесу ее, отдохнешь и пойдем дальше! Марина в ответ раздраженно отмахивается, изнеможенно откидываясь спиной на дерево. Окинув ее еще одним встревоженным взглядом, Миша стягивает с плеч грязную, уже повидавшие виду ветровку, протягивая товарке по несчастью. — Это если знобить будет, — чуть смутившись, поясняет он, и потоптавшись на месте, уходит, почти сразу теряясь из цепкого, воспаленного взгляда Марины. «Ага, вода…», — рассеяно размышляет он, ступая по мху, — «Да вообще, должен же уже были выйти, странно…». Спустя полчаса он выходит к маленькому ручейку, укрывшемуся между двумя валунами. Набрав воды, Миша делает несколько глотков на пробу — вкус свежий, мягкий. Дорогу обратно он тоже находит быстро, помогает его фотографическая память — на этом повороте кривая сосна, здесь мох темнее, там — пару кустов. За пару шагов до своей цели Миша замирает, цепенея — темная, высокая и вытянутая фигура склонилась над распластавшейся на сосновых иголках Мариной. И Миша понимает, что тело девушки еще теплое, но уже не живое. На следующем вздохе он ощущает сладкий и теплый запах крови, что впитывается в землю, стекая из растерзанной плоти. Но тут же накатывает тошнота — разве кровь так пахнет, не холодным металлом? Горло сдавливает холодом, а лес вокруг мирен и тих — солнце щекочет траву, безмятежно щебечут птицу. Сущность погружает в распоротый живот длинную, коричнево-черную ладонь, подхватывая на коготь внутренности и с удовлетворенным причмокиванием отправляет в широкую, клыкастую пасть. Миша отступает на шаг назад, и, зацепившись о корень, падает. Раздавшийся шум заставляет сущность обернуться. Они сталкиваются взглядами, и, облизнувшись, нечто подходит ближе — бесшумно, так утренний туман стелется в низинах. — Ты чего, — он улыбается, не то устало, не то встревоженно, оскаливая частокол коротких и острых зубов, испачканных кровью, — ты же свой, совсем забыл? «Никакой я не свой», — мелькает в голове Миши, и сжавшись, он отползает назад пока, спина не встречается с деревом, — «Точнее, не ваш!». — Ты их привел, — продолжает существо, чуть нахмуриваясь. Желтые глаза смотрят внимательно, в самую душу.

И меня прикроют друзья (Не лги) Я собой прикрою своих (Беги) Я не слепец — я храбрец (Подлец) Я человек, а не зверь (Проверь)

А Миша смотрит в ответ, и виски начинают болеть, будто стянутые железным обручем. — Да здесь через лес будет быстрее, мне и продавщица в магазине подсказала! Разве он вообще заговаривал с этой женщиной? Разве она обратила на него внимание — ведь смотрела, будто не видела, а потом, чертыхнувшись, проводила их компанию, сплюнув на землю, словно чуяла что-то неладное? — Ура, ты нашел воду! — Лера радостно взвизгивает, а он скромно улыбается, — А мы сколько не топтались, не видели! Как он вышел на этот ручей? Почему никто не мог найти его? Разве лес для него — не легко читаемая карта? Разве так должно быть для пришлого человека? — Меня кто-то душить начал! — Да кто тебя там душить мог, дятел? — вздыхает Миша, склоняясь над стремительно краснеющей и опухающей лодыжкой. А разве он не ощутил мимолетное движение кроны, скрип ветки еще до того, как она обломилась по Марининой рукой? «Это я привел их в лес», — наконец осознает Миша, и воспоминания начинают проступать пульсирующими пятнами, — «Я их заплутал». Он видел, куда идет следует каждая тропка, чувствовал дыхание каждого дерева и каждой травинки. Он видел и чувствовал Лес, а Никита и Марина — были слепцами. Таких ничего не стоило столкнуть с верной дороги, обвести кругом в трех соснах. — Да, — медленно кивает Миша, сглатывая в пересохшем горле, — Это я их привел. Он невольно переводит взгляд на труп неподалеку от себя — остекленевшие карие глаза буравят небо пустым взглядом. На помутневшие белки уже села муха, лениво перебирающая лапками. Живот стягивает, но не от тошноты — впервые за несколько дней Миша действительно осознает, насколько он голоден. «Но я не свой!», — с отчаянием думает он, поднимаясь на ноги и бросаясь во весь дух прочь, — «Не их!». Он мчит сквозь деревья, вперед, отчетливо зная куда — дорога всего в десяти минутах, да только вот никого к ней он так и не вывел. Лес, не то обескураженный, не то смущенный его прытью, расступается под ногами, расходясь широкими тропинками, не цепляя ветками одежду, не царапая лицо. Тень за ним не отстает, следует по пятам, впиваясь взглядом в затылок. Но не нагоняет — так бегут за тем, кого важно не упустить из виду, а не догнать. Миша выбегает к свету, на опушку у самой дороги, и наконец-то ему везет, ибо с другой стороны блестит холодный отблеск остановившейся на обочине машины. Он машет руками, кричит, но люди не реагируют, не оборачиваются. — Они меня не видят, — в отчаянии произносит Миша, прислоняясь воспаленной, гудящей в висках головой к сосне. — Да, — кивает стоящий за ним, — Они тебя не видят. Хруст веток за спиной — и протяженность темных рук ложится на его грудь, слегка царапая шершавой, словно покрытой коркой засохшей земли кожей. Миша же всматривается в стоящую у машины семью, скользя глазами по снующей в ногах собаке и играющей с ней маленькой девочке. Две жиденькие косички и бантик на растрепанных кончиках. Очередные туристы, проезжающие мимо, неосторожно желающее зайти в чащу за грибами. Миша скалится, и из его горла выходит глухое рычание. Женщина наконец оглядывается, бросая тревожные взгляд в деревья через дорогу. На той стороне никого нет, разве что птицы чирикают, да солнце заливает кроны размеренно покачивающих деревьев. — Поехали лучше, — тем не менее медленно произносит она, ощущая невнятный, тревожный холодок в кончиках пальцев. Мужчина рядом с ней вздыхает, сетуя на непоследовательность желаний супруги, а после подхватывает с земли ребенка и собаку. Машина уезжает, а Миша ощущает, как к его шее прислоняется кончик носа, обдавая запахом свежей крови. — Ты просто с ними очеловечился, слишком надолго вышел в поселок, забылся, нельзя тебе пока загонять, а мне нельзя было отпускать, рано, — и в сиплом, скрипящем голосе отчетливо слышаться тревожное сетование, — Ты забыл, что на самом деле… Сухие, жилистые и полные силы ладони мягко поглаживают его предплечья. В нос бьет влажный аромат земли и травы — запах Леса. Успокаивающий, родной, знакомый. И только сейчас он осознает, как его бесил не выветривающийся запах духов Марины, душок города, бетона, стекла и пластика, что с пылью впитался в их рюкзаки и одежду. «Это была просто охота», — наконец выдохнув, Миша оборачивается, теснее прижимаясь в объятие, встречаясь с мягким мхом. Скосив взгляд из-под ресниц, он видит, что и его собственную руку на самом деле увенчивают короткие, темные когти. Машина же едет дальше, увозя семью по трассе, пока не останавливается почти на богом забытой заправке. — М-а-а-а-ам, а долго нам еще ехать? — девочка, утомленная долгой дорогой, которая, к тому же, не прервался на увеселительный поход по грибы и ягоды, устало канючит. — Недолго, солнышко, — отвечает ее мать, — Сейчас папа заправится и поедем. Но взгляд ее не направлен на ребенка, вместо этого она пристально изучает приклеенные к стенке бумажки, грязные и выцветшие от времени. «Хорошо, что не пошли, а то тоже потерялись бы», — мельком думает женщина, отправляя в мусорку бумажный стаканчик с недопитым растворимым кофе с привкусом песка. На стене две бледные листовки с подобной ориентировкой на двух пропавших — девочки лет пяти и семнадцатилетнего юноши. С фотографий смотрят похожие друг на друга несмотря на разницу в возрасте лица. Вереница строчек почти десятилетней давности рассказывает о приметах пропавших — одежде, цвете глаз и волос. На следующем — изображение девочки перечеркнуто большой зеленой надписью найдена. Юношу все так же обрамляет некогда яркая, а нынче блеклая красная рамка, с фотографии он смотрит серьезно и вдумчиво, словно уже зная, что его никогда не найдут.

Утони — я тебя спасу (Чую) Выловлю на блесну (Запах) Лишь зайдёт крючок в десну (Крови) Станешь свой в моём лесу