kōiku

      

***

      Саске лежал на парте, повернув голову к окну, но взгляд его неизменно тянуло в другую сторону. Он не мог заставить себя сосредоточиться ни на мутном, тоскливом небе, ни на пожелтевших листьях деревьев, которые уныло кружились за стеклом. Его внимание, против его же воли, снова и снова возвращалось к нему. К старшему брату. К близнецу, который родился всего на пять секунд раньше, но который каким-то образом всё равно умудрялся быть старше не только по возрасту, но и во всём остальном. Итачи сидел ровно, но расслабленно, оперев подбородок на руку, лениво водя пальцем по строчкам учебника, который, казалось, читал лишь от скуки. Его длинные, тёмные волосы спадали на плечи мягкими прядями, и, когда одна из них закрывала ему лицо, он лёгким движением убирал её за ухо. Это движение было настолько отточенным, настолько небрежно-изящным, что у Саске каждый раз сводило желудок. Он всегда был таким. Безупречным, как нарисованный кем-то персонаж, до обидного идеальным, до невозможности далёким, даже когда находился всего в нескольких сантиметрах. Саске смотрел на него из-под опущенных ресниц, едва ли дыша, ощущая, как пространство между ними наполняется запахом. Данго. Сладкий, липкий аромат, теплый, как поздняя осень, насыщенный, как свежезаваренный чай с мёдом. Этот запах был проклятием. Он врезался в память с самого первого дня, с самого первого вдоха. Младший цеплялся за него в детстве, когда засыпал рядом с Итачи в одной кровати, ещё не зная, что это значит. А спустя какое-то время, этот запах цеплялся к коже, пропитывал воздух в их комнате, впитывался в подушки и пледы, даже оставался на его одежде после того, как Итачи без разрешения кутался в его толстовку. Саске не знал, как сложить в себе все эти мелкие, запутанные кусочки чувств, которые образовывали ту картину, в которой он и Итачи, стояли рядом, а омега был полностью сломлен этим запахом. И почему ты, брат, должен был пахнуть так, словно создан только для меня? Иногда младший ловил себя на том, что как бы не старался, а всё равно не мог отделаться от мысли, что что-то в этом было не так. Особенно когда он видел, как Итачи с каким-то недовольным выражением на лице скользит взглядом по классной доске или как легко и беззаботно он прикладывается к своему мобильному телефону, пока в воздухе всё ещё витает этот сладкий аромат. Да, он знал, что это странно находить запах брата привлекательным, даже немного абсурдно. Запахи не бывают такими яркими, такими… всеобъемлющими, но вот Итачи — это особенный случай. А вот он — Саске, который пахнет томатами. Иметь феромоны с подобным запахом — это как быть невыразимо простым, когда хочется быть чем-то более сложным, более глубоким. Омега вздохнул, повернув голову обратно к окну, но только он попытался оторваться от размышлений, как услышал знакомый голос: — Ты опять пялишься. Тон глухой, чуть насмешливый, вкрадчивый, будто вор, прокравшийся в его мысли. Он почувствовал, как Итачи улыбается, даже не глядя на него. Саске внутренне вздрогнул, но, конечно же, сделал вид, что ничего не произошло. — Не пялюсь, — пробормотал он, даже не пытаясь прозвучать убедительно. Альфа в ответ только хмыкнул. — Пялишься, — Итачи положил ладонь на парту и слегка наклонился вперёд, позволяя своему запаху окутать пространство вокруг них. — Я знаю, когда ты это делаешь. Конечно, ты знаешь. Ты же всегда всё чувствуешь. Только почему-то ты не видишь, как у меня замирает дыхание, когда ты проходишь мимо. Не замечаешь, как я цепляюсь за твой запах, как за единственную точку опоры. Ты даже не догадываешься, насколько это мучительно. Саске заставил себя отвести взгляд, сделав вид, что разговор окончен, но Итачи был терпелив. И, что хуже всего, настойчив. — Кстати, — протянул он, чуть наклоняясь вперёд. — Ты сегодня пахнешь сильнее, чем обычно. Омега чуть не задохнулся от возмущения. Он резко поднял голову и в упор уставился на брата, который, конечно же, невозмутимо улыбался, уперевшись локтём в парту. — Что? — Ну, ты же знаешь, — Итачи театрально вздохнул, будто ему по-настоящему было жаль говорить это вслух. — Обычно твой запах не такой резкий, но когда ты нервничаешь, он становится таким, словно кто-то только что порезал килограмм помидоров и бросил их в кипящую кастрюлю. Саске замер, почувствовав как его лицо заливает жар, а на висках пульсировала кровь. Он буквально заставил себя сохранить самообладание. Да какого чёрта… — Так не заставляй меня нервничать, кретин. Омега уставился на брата в немом возмущении, на что Итачи только улыбнулся, довольствуясь полученным результатом. — Да, виноват, — лениво продолжил он. — Я просто говорю, что чувствую. Чувствуешь?! Ни черта ты не чувствуешь, кретин. Ты даже не понимаешь, насколько это несправедливо. Я должен был не переносить твой запах, а вместо этого я задыхаюсь от него. Что-то явно не так. Часто омега думал о том, как мог бы выразить это «что-то», что связано с Итачи, как бы сумел бы сказать брату, что каждый его взгляд, каждая минута рядом, каждый разговор — для него что-то большее, чем просто дневное движение, чем очередной взгляд из-под бровей. Но слова — они не приходили. Само существование близнеца — его мучение, его сладкий яд, его самая извращённая форма пытки, его… Саске глубоко вдохнул, чтобы наконец прийти в себя. — От тебя тоже пахнет, Итачи. — Не так сильно, как от тебя. Может, мне кажется, но вдруг у тебя течка? Лицо омеги вспыхнуло жаром явно не от смущения, пальцы сжимались в кулаки, а сердце активнее застучало в груди. Он не мог поверить, что он — его собственный брат — сказал это вслух. Итачи подался вперёд, почти касаясь его плечом. — Я просто переживаю, братик. Саске потерял дар речи от удивления и раздражения, он попытался подобрать хоть какой-то ответ, но в итоге выдавил только: — Отвали, колобок. — Почему колобок? — Ты же пахнешь данго, — пробормотал младший, отвернувшись. — Колобок на палочке. Он не был готов. Саске никогда не будет готов к тому, чтобы альфа видел его. И видел его таким, каким он был на самом деле — с этим нескрываемым восхищением, с этим душевным смятением, с этим странным чувством стыда, который накрывал его каждый раз, когда его глаза встречались с глазами близнеца. Повисла кратковременная тишина, за которой моментально последовал смех альфы. Громкий, искренний, чуть хрипловатый — такой, каким смеялся только Итачи, когда был по-настоящему доволен. Саске уже готов был вернуться к своему беспокойному сосредоточению на книге, как голос учителя прорезал тишину, подобно резкому морозному ветру, прерывая двух братьев. — Давайте, пожалуйста, тише, — сказал учитель, скосив взгляд на два соседних стола, где близнецы в очередной раз не могли договориться, кто из них будет первым в очереди на смех. — Саске, Итачи, постарайтесь не отвлекать окружающих. Итачи, несмотря на всю его склонность к играм с нервами, просто поднял руку и вежливо произнёс: — Извините, мы не будем больше мешать. Не в силах даже встретиться с любопытными взглядами одноклассников, младший сосредоточился на своей книге с ещё большей силой. Он заметил, как его пальцы нервно сжались вокруг края страницы, а взгляд упрямо укрывался за текстом, который стал совершенно неважным в этом моменте. Он чувствовал, как его грудная клетка тяжело дышит, и всё, что его беспокоило, — это нахмуренные брови Итачи. Но неожиданно, между строк, на самой полке его тетради, появилась записка. Саске чуть не сжался, увидев, как Итачи, не отрывая взгляда от книги, лишь слегка подвинул её к нему, написав вопрос с аккуратными, почти безупречными буквами. "Всё в порядке? Если у тебя кружится голова, я могу посадить тебя к себе на колени и убаюкивать, как раньше." Саске замер. Лёгкая дрожь пробежала по его телу, когда он взглянул на слова Итачи. Он знал, что альфа заботится о нём, но в этот момент вопрос будто бы приобрёл совершенно другое значение. Омега не ответил сразу. Его лицо покраснело, а взгляд метался по страницам тетради, не в силах найти ни одного нужного слова. Младший посмотрел на Итачи, но тот даже не поднял глаз, точно зная, что его слова и так не пройдут незамеченными. В попытке найти хоть какое-то объяснение своему внутреннему состоянию, Саске просто кивнул, едва заметно. Это было всё, что он мог сделать, — короткий, почти неощутимый жест, который должен был скрыть всё, что он не мог сказать словами. И тут раздался звонок. От неожиданности младший вздрогнул, словно его вырвали из транса. Удар громкого звука расколол тишину, и мгновенно весь класс наполнился шорохами шагов, звуками неразборчивых слов и даже шепота. Все вскочили с мест, выскакивая в коридор, только Итачи остался рядом с ним, и Саске почувствовал, как его плечо слегка коснулось плеча брата. Итачи слегка повернулся и наклонил голову к плечу омеги. Кажется, тот застыл, его сердце вновь застучало в груди, и он почувствовал, как по спине пробежала лёгкая дрожь. Внезапно ему стало тяжело дышать, а воздух вокруг стал влажным и липким, как весной в цветущем саду. Так, и что Саске должен делать? Как реагировать? Оставаться смирно или попросить убрать голову? Омега уже знал, что краснеет, и, стараясь не показывать этого, он медленно опустил взгляд. Его губы чуть дрогнули, а глаза, видимо, не могли найти ничего другого, кроме лица Итачи, которое было теперь так близко. Тот, кто был с ним всегда, был рядом с ним сейчас — но почему-то это чувствовалось как нечто совершенно новое, что-то, что он не знал раньше. — Итачи, — голос младшего прозвучал тихо, почти неразборчиво. — Ты не мог бы… — Не мог бы? — ответил альфа с лёгким раздражением в голосе, который как бы пытался скрыть смешок. — Я теперь неприятен тебе? Саске почувствовал, как его дыхание становилось всё более прерывистым, а щёки горели, словно огнём. Но в ответ на это он не смог сказать ни слова. Он сидел, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко, не делать ничего, что могло бы выдать тот хаос, который разгорался внутри. Итачи по-прежнему лежал у него на плече — слишком близко, слишком непринуждённо, словно его не заботили ни границы, ни приличия, ни то, какое безумие вызывало это прикосновение в теле младшего. — Всё нормально, — тихо сказал Саске, с трудом заставив голос звучать ровно и спокойно, хотя внутри всё было иначе. Сердце омеги глухо стучит в груди, дыхание стало чуть прерывистым, но Итачи, казалось, не обратил на это внимания. Его лицо, чуть повернулось в сторону, скользнуло ближе, и Саске ощутил, как дыхание брата коснулось кожи — лёгкое, тёплое, почти неощутимое, неприлично близкое. Когда альфа сдвинулся ещё на долю сантиметра и уткнулся носом прямо в его шею, по телу Саске прошла дрожь. Резкая, непроизвольная, вспыхнувшая внизу живота и расходящаяся волнами до самых кончиков пальцев. Он стиснул зубы, пытаясь сдержать этот рефлекс, но тело предательски выдавало его — волна тепла накатила, и омега вдруг почувствовал, как его руки слабеют. Почему он это делает? Альфа вдохнул чуть глубже — не нарочито, но достаточно, чтобы младший это ощутил. Словно Итачи искал что-то, впитывал его запах — терпкий, насыщенный, не оставляющий ни единого шанса спрятаться. Младший не знал, делает ли Итачи это осознанно или просто позволил себе расслабиться, но с каждым его вдохом Саске чувствовал, как слабеет его собственная решимость сохранять спокойствие. — Мне… щекотно, Итачи, — выдохнул он наконец, пытаясь хоть как-то разрядить напряжение, но голос прозвучал тише и мягче, чем он того хотел. Итачи не ответил. Он не шевельнулся, не издал ни звука — только чуть глубже вдохнул, почти невесомо скользнув носом по коже, как будто хотел впитать запах омеги до последней капли. Его веки дрогнули, но не поднялись — наоборот, он погружался глубже в это мгновение, оставляя всё остальное где-то за гранью. Саске чувствовал, как его собственное дыхание сбивается, становится неровным. Тепло, исходящее от Итачи, было слишком ощутимым — оно пропитывало пространство между ними, обжигало кожу там, где их тела соприкасались. Но чем дольше он сидел неподвижно, тем больше начинал замечать: этот жар был слишком сильным. Саске нахмурился. Ему не нужно было прикасаться к лбу брата, чтобы понять — у Итачи был… жар. Тело альфы грело как печь, и чем дольше он оставался рядом, тем сильнее это ощущение становилось. — У тебя… температура? — едва слышно спросил Саске, чувствуя, как тревога медленно пробивается сквозь привычное смущение. Итачи не открыл глаз. Его дыхание было ровным, но чуть замедленным — как будто даже говорить сейчас казалось ему излишним. — Нет, — наконец произнёс он, голосом, чуть более низким и хриплым, чем обычно. — Всё в порядке. В порядке? Саске не верил ни единому слову. Разумеется, он заметил — как щёки Итачи были теплее обычного, как его веки казались чуть тяжелее, чем всегда. Он даже вёл себя не так, как обычно. Его бесцеремонная близость всегда смущала Саске, но сегодня в этом было что-то другое — не привычная дразнящая игривость, а тёплая, почти нежная усталость. — Как ребёнок, — пробормотал Саске, но не сдвинулся с места. Младший мог бы заставить его подняться, мог бы уйти первым, как делал это десятки раз раньше, но вместо этого просто сидел. Позволял брату оставаться рядом, позволял себе чувствовать этот жар, эту неприкрытую близость, от которой кровь не переставала стучать в висках. И почему-то — не хотел, чтобы Итачи убрался с его плеча. Старший снова пошевелился на его плече, и Саске вздрогнул, когда вес старшего брата начал медленно исчезать. В воздухе всё ещё витал его запах — густой, тягучий, приторно-сладкий аромат данго, от которого у омеги каждый раз перехватывало дыхание. Но сейчас он чувствовал в этом запахе что-то иное, что-то тёплое, почти палящее, как будто в нём проклюнулось нечто новое, нечто неестественно притягательное. Альфа поднял голову, и Саске невольно задержал дыхание, когда их взгляды встретились. В глазах брата застыла мутная дымка, зрачки расширились, а ресницы дрогнули, словно от усталости или внутреннего жара, что затуманивал его разум. В этом взгляде не было прежней ясности, только смутное, неосознанное томление, пробирающееся в сознание, едва ли отдающее отчёт в происходящем. Итачи медленно наклонился вперёд, до ужаса близко, настолько, что их дыхание смешалось в одном пространстве, где воздух вдруг стал слишком густым. Саске просто замер. Расстояние между ними сжалось до критической точки, до предела, за которым грань между братским доверием и чем-то более пугающим размывалась, превращаясь в зыбкую, призрачную черту. Воздух между ними казался разряженным, слишком тяжёлым, насыщенным этим дурманящим, пробирающим до дрожи ароматом. Лёгкий выдох коснулся губ омеги, и ему показалось, что ещё немного — и он ощутит тепло чужих губ прямо на своих. И самое страшное — Итачи не смотрел в его глаза. Он смотрел в самые губы. — Что-то не так, Саске… — его голос прозвучал тихо, как тень от дыхания, почти не касаясь его кожи. Саске обдало холодом от шёпота, и он не думал, что тело сработает раньше разума. Едва ли не подрываясь на месте, он отшатнулся, не замечая, как стул под ним жалобно скрипнул, чуть ли не падая набок. Но даже отдалившись на шаг, омега чувствовал, что этого недостаточно. Он не просто хотел уйти, он хотел сбежать, скрыться, стереть этот момент, будто его никогда не существовало. Грудь сжалась так, словно внутри что-то с треском лопнуло. Паника вспыхнула мгновенно, как пламя, жадно лижущее его сознание. Саске чувствовал, как тело покрывается липким холодом, а руки едва не дрожат от осознания. У его брата скоро гон. Итачи находит его, как омегу, привлекательным. И эти два несопоставимых факта сложились воедино. Где-то на границе сознания билась одна-единственная мысль, выкручиваясь в болезненную догадку, переходящую в осознание: Итачи неосознанно тянется к Саске. Как в бреду, младший выхватил телефон, не помня, как пальцы сами пробежались по экрану, как он нашёл нужный контакт и поднёс трубку к уху. Сердце колотилось так, что заглушало гудки, вытягивая из ожидания целую вечность, и вот, наконец, голос отца. — Пап, — голос дрогнул, но он быстро сглотнул, собираясь с мыслями. — У Итачи скоро начнётся гон, а мы в школе. Тишина. Жёсткая, давящая, будто Фугаку на миг перестал дышать, осознавая смысл сказанного. Но потом его голос прозвучал чётко, ясно, с той самой железной решимостью, что всегда была в нём. — Я буду через 15 минут, держи его под контролем. Саске сжал телефон так, что побелели костяшки. Под контролем? Он даже самого себя не может контролировать. Омега, ощущая, как тревога сжимает его грудь ледяными пальцами, медленно подошёл к Итачи. Ему было не по себе — близнец сейчас выглядел так, словно реальность вокруг него таяла, расплывалась мягкими бликами, утопая в горячем мареве. Он моргал слишком медленно, слишком плавно, а ресницы дрожали, как крылья утомлённой бабочки. — Итачи… — Саске нахмурился, протянул руку и крепко сжал его плечи, слегка встряхнув. Кожа под его пальцами была горячей, непривычно пылающей, будто под ней разливался живой огонь. Брат был в предгоне, и его тело уже подчинялось инстинктам, но младший не мог позволить, чтобы ситуация вышла из-под контроля. — Перестань, — голос его был тихим, но настойчивым. — Не распускай свои феромоны. Перемена скоро закончится и сюда зайдут другие. Итачи медленно поднял на него взгляд. Глаза его странно блестели, практически завораживающе. Глубокие, затуманенные, с расширенными зрачками, они словно видели не мир, а что-то иное, что-то, что принадлежало только ему. В этом взгляде не было осознанности, только погружение в другую реальность. От этого по спине пробежал холодный озноб. Брат не ответил, даже не моргнул, он просто… залип. Глаза его скользили по профилю младшего близнеца, изучая, вглядываясь, будто он впервые видел его в таком свете. Взгляд Итачи прошёлся от кончика носа к очертаниям губ, спустился ниже, зацепился за плавную линию шеи, цепляясь за самые незначительные, но такие важные детали. Он изучал его так, что омеге казалось, что пытался запомнить всё до мельчайшей черточки. Саске от этого только напрягся, хоть и чувствовал себя даже удовлетворённым от такого настойчивого вниманием. Он уже собирался открыть рот, чтобы что-то сказать — то, что могло бы разорвать этот момент, заставить его исчезнуть в воздухе, как испарение после дождя, но в этот момент дверь в класс распахнулась. На пороге стоял учитель, взгляд которого сразу остановился на Итачи. И он всё понял. Альфа, пропитанный собственными феромонами, окружённый невидимой дымкой, с тяжёлым, горячим дыханием, с затуманенными глазами. Весь его вид говорил сам за себя — процесс уже начался, и оставлять его в классе среди остальных было бы неразумно. Обито спокойно подошёл к ним, выдерживая ровную, уверенную походку, без лишнего шума и суеты. — Итачи, — голос его прозвучал твёрдо, хоть и не грубо. — Давай пройдем в другой класс. Альфа медленно повернул голову, взгляд его снова стал расфокусированным, но после короткой паузы он всё же кивнул. Саске облегчённо выдохнул. Но ровно в тот момент, когда Обито шагнул ближе, Саске ощутил, как воздух вокруг мгновенно изменился. Его брат напрягся. Глаза его мелькнули с ленивой задумчивости на внезапную резкость. В этот раз он не просто смотрел, он следил. А всё потому, что Обито оказался слишком близко к Саске. Достаточно, чтобы это не ускользнуло от внимания альфы. Спина Итачи неестественно выпрямилась, плечи напряглись, а взгляд изменился. Его дыхание стало размеренным, но в этом спокойствии таилась угроза. Словно зверь, готовый к броску, он не делал резких движений, но его присутствие уже заполнило весь класс — тяжёлое, властное, подавляющее. Саске почувствовал изменившийся запах первым. Феромоны альфы заполнили класс мгновенно — удушливо густые, сладковато-терпкие и насыщенные. В них появилась новая нота — резкая и доминирующая, она не просила — требовала, не предлагала — подчиняла. Обито едва заметно поморщился, неосознанно задержав дыхание, затем демонстративно сделал шаг назад, отходя от Саске, точно уловив в чём дело. Омега инстинктивно хотел поддаться, но отпрянул, его пальцы вцепились в край парты, а ноги ослабли, угрожая не удержать собственный вес. Младший почувствовал это кожей — его затылок покалывало, в животе неприятно сжалось, а сердце забилось быстрее, отбивая тревожный ритм. Его тело знало, что это значит. Знало и помнило, каким неотразимым мог быть приказ альфы. Итачи никогда не приказывал ему, но его феромоны сейчас делали это за него. Саске сжался, уткнувшись лицом в локоть, чтобы хоть как-то защититься от навязчивой сладости этого запаха, от власти, которой он не мог сопротивляться. Сердце в груди колотилось, а дыхание стало рваным, прерывистым. Он чувствовал себя невероятно уязвимым и пойманным в ловушку собственного тела, — чужая воля наваливалась на его собственную, стирая границы. Это было пугающе. Тело инстинктивно искало защиты, стремилось избежать чужого влияния, но в этом классе, кажется, не было места, где он мог бы спрятаться от этого запаха. Заметив это, Обито нахмурился и поднял ладони в миролюбивом жесте. — Итачи, — произнёс он спокойно, сдержанно, словно приручая дикого зверя. — Я не собираюсь трогать твоего омегу. Что? Глаза Саске широко распахнулись, он резко повернулся к учителю, вглядываясь в его лицо, но тот не выглядел ни удивлённым, ни смущённым. В голове ютилась мысль, что весь мир уже давно знал то, в чём сам Саске боялся признаться. Он почувствовал, как жар вспыхнул на его скулах. Но Итачи даже не вздрогнул. Ни единым жестом, ни мимикой он не показал, что услышал это. Он просто молча встал, его движения были плавными, но напряжёнными, словно он всё ещё не мог до конца избавиться от внутреннего гнева. Обито лишь вздохнул и повернулся к Саске. — Иди к медсестре, — сказал он. — Тебе нужно прийти в себя, я позабочусь о твоём брате, приходи в кабинет а-2. Омега ничего не ответил. Потому что даже сейчас, когда дверь за братом закрылась, а запах начал рассеиваться, его не отпускало странное, липкое ощущение на коже. Ощущение, что эти феромоны уже проникли внутрь него. И их невозможно было смыть. Саске будто плыл в вязком, густом тумане, который обволакивал сознание, замедлял движения, убаюкивал мысли, делая их тягучими и бесформенными. Пространство вокруг то сжималось, то растягивалось, а звуки доносились приглушённо, как через толщу воды. Запах Итачи не покидал его не только физически, но и окутывал всё сознание. Густой, насыщенный и пряный, он впитался в кожу, в лёгкие, в самые глубинные уголки его существа, оставляя после себя странное, необъяснимое чувство — внутри младшего что-то дрожит, вибрирует на грани осознания, но стоит попытаться ухватить это, как ощущение ускользает, исчезает, оставляя лишь глухой, гнетущий осадок. Начавшийся гон старшего близнеца. Это было настолько неожиданно, настолько рано, настолько... внезапно, что Саске до сих пор не мог уложить это в своей голове. Он прекрасно знал, что у альф первые гоны начинались примерно в этом возрасте, но Итачи всегда казался выше этого — собранный, невозмутимый, способный взять под контроль всё, что только возможно. Но вот он здесь. Стоит, как идиот, посреди класса, чувствуя, как ноги подкашиваются, как в животе разливается неестественный жар, как где-то глубоко внутри пробуждается что-то дикое, инстинктивное, что он не хочет признавать. Саске даже ощутил собственный запах — резкий, томатный, с лёгкими нотами тревоги и чего-то ещё... чего-то, что ему было страшно распознать. Течка? Нет, ещё рано. Должно быть рано. Но тело решило иначе, отзываясь на подавляющий феромон альфы, который всё ещё витал в воздухе, невидимыми нитями связывая их друг с другом. Воздух в классе был слишком тяжёлым, спертым, насыщенным, и, казалось, если он не выберется наружу прямо сейчас, то задохнётся. Дверь вдруг открылась, и в класс бесшумно вошёл Джуго, который даже не спросил ни о чём. Он просто оглядел пространство, задержал взгляд на Саске, затем скользнул глазами в сторону двери, за которой исчез Итачи, и молча кивнул. Никаких вопросов. Джуго шагнул к окну, распахнул его, впуская свежий воздух, наполненный запахами улицы, чем-то прохладным, нейтральным, почти стерильным по сравнению с тем, что витало в комнате секунду назад. Саске вздохнул глубже, но тело всё ещё не слушалось его. Джуго подошёл ближе, положил руку ему на плечо, не надавливая, но давая понять, что он здесь, рядом. — Поднимайся скорее, — сказал он тихо. Омега не сразу отреагировал, но через несколько секунд заставил себя пошевелиться, опираясь на ладонь друга. Они вышли в коридор, затем спустились вниз, в сторону школьного двора. Свежий воздух ударил в лицо, заставляя моргнуть, а лёгкий ветер окончательно прогнал остатки навязчивого запаха из лёгких. Джуго довёл его до скамьи, не говоря ни слова, и только когда Саске сел, он задержался на секунду, оценивая его состояние. В этот момент раздался звонок, возвещающий о начале следующего урока. Бета посмотрел в сторону входа в школу, потом вновь перевёл взгляд на Саске. — Иди, — глухо сказал омега. — Я справлюсь. Они встретились взглядами. Джуго, похоже, не слишком этому верил, но спорить не стал. Он кивнул, развернулся и ушёл, оставляя младшего одного — с его дрожащими руками, подкашивающимися ногами, с мыслями, которые не давали покоя и со странным, липким чувством внутри, которое он никак не мог вытравить из себя. Он смотрел в небо, позволяя взгляду блуждать среди ленивых облаков, плывущих по бескрайнему лазурному полотну. Саске пытался успокоить себя, замедлить дыхание, утопить дрожь в собственном теле, но всё было бесполезно. Внутри него всё ещё клубился запах Итачи, от которого он неосознанно сводил ноги, чувствуя влажность между ног. Прохладный ветер мягко коснулся кожи, играя в чёрных прядях, но даже свежий воздух не мог окончательно развеять густую тягучесть, осевшую в лёгких. И вдруг звук приближающегося автомобиля прорезал вязкую тишину. Омега даже не успел среагировать, как из машины стремительно вышел Фугаку. Его осанка была, как всегда, безупречно прямой, движения — отточенными и уверенными, но стоило ему подойти ближе, как он резко остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Ноздри его едва заметно раздулись, а тёмные глаза расширились, наполняясь удивлением, переходящим в плохо скрытое раздражение. — Саске... — голос его прозвучал ровно, но в нём сквозила явная напряжённость. — Почему от тебя разит феромонами Итачи? Омега напрягся, чувствуя, как его горло предательски пересыхает. — Пап, я…— он замялся, ощущая, как слова путаются, не желая складываться в осмысленные фразы. — Он просто… Он не знал, как объяснить. Не знал, что сказать, чтобы это не звучало так неправильно. Но тут дверь школы, к счастью, вновь открылась, и на улицу вышли двое. Первым был Обито — его лицо выражало сдержанную серьёзность, движения оставались собранными, но взгляд всё же выдавал лёгкую обеспокоенность. А вот вторая фигура привлекла внимание мгновенно. Итачи выглядел измождённым — волосы прилипли ко лбу и вискам, капли пота стекали по вискам и шее, одежда слегка помялась, а дыхание было сбито, будто он только что пробежал марафон. Но самое главное — он сразу начал искать глазами Саске. Не учителя, не отца, не кого-то ещё, только своего младшего брата. Его взгляд был глубоким и настойчивым, что заставило младшего невольно поёжиться. Фугаку только нахмурился, заметив эту странную реакцию близнецов друг на друга. Его напряжённость перешла в холодную строгость, хоть он не сказал ни слова. Отец просто медленно кивнул братьям в сторону машины. — Садитесь. Голос его прозвучал бескомпромиссно, не желая возражений. Итачи был слишком дезориентирован, чтобы спорить, а Саске просто не видел смысла. Омега молча шагнул к автомобилю, чувствуя на себе тяжёлый, пронизывающий взгляд брата. Когда они оба сели в машину, Фугаку коротко поблагодарил учителя, тот лишь кивнул и, не говоря ничего лишнего, развернулся обратно к школе. Двери машины хлопнули, мотор загудел, и они поехали домой. В салоне повисла напряжённая, почти осязаемая тишина. Фугаку, державший руль с неизменной жёсткостью, сохранял на лице выражение спокойствия, но морщины между бровей выдавали его сосредоточенность. Его взгляд то и дело скользил в зеркало заднего вида, фиксируясь на отражении двух фигур, напряжённо замерших на заднем сиденье. Старший выглядел нездорово: его кожа, обычно гладкая и безупречная, теперь казалась бледной, почти прозрачной, словно натянутая слишком туго. На висках выступил пот, пряди волос прилипли ко лбу, а дыхание было неровным, с едва заметными шумными выдохами. Он не замечал происходящего вокруг — или делал вид, что не замечает. Голова его откинулась на подголовник, а взгляд, казалось бы, рассеянно скользил по окну, но в действительности он вновь и вновь находил отражение младшего брата, прячась в тусклых бликах стекла. Саске не нужно было видеть этого, чтобы чувствовать — он знал, что Итачи смотрит на него и это не было случайным взглядом. Не было просто привычным, братским интересом. Этот взгляд прожигал кожу, выжигал разум, оставлял в груди осадок, заставляя сердце глухо биться в груди, предательски выстукивая смущение. Омега сидел, прижавшись к дверце машины, поджав колени, будто надеясь, что так сможет сделать себя меньше, незаметнее. Он старался не шевелиться, не дышать слишком громко, стараясь удержать на лице маску безразличия, но каждый новый взгляд брата отравлял воздух. Фугаку это замечал. Он видел, как именно ведёт себя Итачи и как его младший сын отчаянно старается не смотреть в ответ на альфу. Фугаку нахмурился, крепче сжимая руль, он не знал, что именно происходило между ними и ему это не нравилось. Совсем. Итачи, казалось, осознавал, что отец наблюдает за ним, но ни на секунду не отвёл взгляд от Саске. Наоборот, его губы тронула едва заметная тень улыбки — такая же слабая, как и его дыхание, но от этого ещё более тревожная. Дорога домой тянулась бесконечно. Машина двигалась ровно, плавно, но атмосфера внутри была натянутой, подобному канату, готовому лопнуть в любой момент. Ни один из них не сказал ни слова. Фугаку остановил машину перед домом, он выдохнул, словно собираясь с мыслями, затем, не глядя на сыновей, коротко бросил: — Я поеду на работу. Младший в ответ кивнул, зная что отец все равно заметит, а Итачи даже не шелохнулся, продолжая смотреть перед собой, хоть отец и не спешил выходить из машины. Он перевёл взгляд в зеркало, задержав его на старшем сыне. В глазах мелькнуло что-то колеблющееся, настороженное — ощущение того, что Фугаку не мог или не хотел озвучивать, но оно тяготило его сильнее всех несказанных слов. — Саске, — голос его был твёрдым, но вкрадчивым, будто предостерегающим, — Итачи сейчас не совсем в себе, не приближайся к нему, хорошо? Омега невольно напрягся, ощущая, как что-то внутри сжалось в тугой комок. “Не приближайся.” Будто Итачи был опасностью. Саске хотел возразить, но, перехватив взгляд отца — тяжёлый, пристальный, полный напряжения — лишь сжал губы в тонкую линию и тихо пробубнил: — Хорошо, пап. Дом встретил их тишиной, лишь тёплый, почти летний ветер мягко прошелестел за окнами, качнув лёгкие занавески. В этот момент мир будто сузился до узкого коридора, до натянутого молчания, до приглушённого дыхания, до их шагов, глухо отзывающихся о половицы. Не успел Саске осознать, не успел даже по-настоящему вдохнуть прохладный воздух родного дома, как сильные руки перехватили его талию, грубо, порывисто, а его спина ощутила холод стены. Всё произошло слишком быстро, в один неуловимый миг — не было ни шанса, ни времени осмыслить, что именно сейчас происходит. Тело напряглось, пронзённое дрожью, инстинктивный страх всколыхнулся где-то в глубине сознания, но не успел набрать силу — прежде чем паника смогла затопить его, он встретился с лихорадочно мерцающим взглядом. Губы альфы чуть приоткрыты, дыхание прерывистое, а горячие волны воздуха касаются кожи, заставляя младшего невольно задерживать собственное дыхание. Этот взгляд не отпускал, притягивал, загонял в оцепенение, в парализующую неуверенность, от которой хотелось либо вырваться, либо сдаться без боя. Итачи вдыхал его запах медленно, с какой-то жадностью, с каким-то странным, затуманенным удовольствием. Глаза его были прикрыты, ресницы дрожали, будто бы даже этот процесс — этот простой вдох, этот глоток аромата младшего брата — приносил ему облегчение, убаюкивал, снимал напряжение. Саске не мог пошевелиться, не потому, что не мог, — любое движение казалось неправильным, чуждым, неестественным. Он должен был сопротивляться, знал, что рядом с альфой, который в гоне, опасно оставаться, но тело явно не слушалось. Всё нутро кричало, что не должно быть страшно, что в этом нет угрозы, что всё правильно, что он нужен Итачи прямо сейчас, что его запах, его голос, его тепло, его присутствие способны успокоить альфу лучше, чем что-либо другое. — Итачи… — голос Саске был тихим, срывающимся, едва слышным. Но тот не отвечал, он лишь склонился ниже, ближе, почти прижимаясь к изгибу шеи, утопая носом в белоснежную кожу, в ту самую точку, откуда ярче исходил аромат омеги и глубоко вдохнул. Так, будто глотал воздух после долгого, мучительного удушья. Горячее дыхание опалило кожу, заставило тело Саске вздрогнуть, невольно отклониться назад, но руки Итачи не дали ему уйти. Они были цепкими, уверенными, но в них не было грубости, они с нежностью и осторожностью касались его. Саске должен был сказать «отпусти», должен был потребовать это, только вот его губы оставались сомкнутыми. Потому что ему хорошо. Вопреки здравому смыслу, вопреки внутренним страхам, вопреки всему, чему его учили — в этом моменте, в этом прикосновении, в этом тепле не было ничего пугающего. Только странное, уютное спокойствие, мягкость и тишина, в которой они могли дышать друг другом. Тело Итачи, до этого напряжённое, дрожащее, как от жара, стало расслабляться. Феромоны, которые ранее давили на сознание, вынуждая подчиняться, становились мягче, будто насыщаясь тем, что им было необходимо. Саске прижался чуть ближе, позволяя брату сделать ещё один вдох и найти в этом покой. Позволяя найти в этом себя. Прихожая дышала тишиной, напоённой остаточным теплом, рассеянным по стенам, по мягким изгибам светлых штор на другом конце пространства, по приглушённым теням, скользившим по полу. В воздухе витал их смешанный аромат, мерцая в пространстве между ними — тонкими, невидимыми нитями. Итачи, расслабленный, практически растворённый в этом уюте, медленно выдохнул, зарываясь носом в шею младшего. Он не пытался скрыть ни улыбку, ни тёплую волну облегчения, что разливалась по его телу. — С тобой так спокойно, — тихий голос прозвучал чуть сипло, надломлено, но в этой интонации чувствовалась искренность. — Ты так успокаиваешь меня, — он улыбнулся шире, почти смущённо. — А от твоего запаха мне очень хорошо, Саске. Омега чуть вздрогнул от неожиданности, а затем рассмеялся, спрятав лицо в его плечо, цепляясь за ткань его одежды. Его плечи подрагивали от сдавленного смеха, и он с трудом смог выговорить, запинаясь: — Я всегда комплексовал из-за него, думал, что это… ну, нелепо, — признался он, сбивчиво выдыхая, будто разом избавляясь от какого-то груза. Альфа отстранился лишь на мгновение, чтобы посмотреть на близнеца, чтобы позволить себе увидеть эти чуть покрасневшие щеки, эти блестящие, искренние глаза, чтобы поймать этот момент — такой хрупкий, такой важный. Итачи смотрел внимательно, вдумчиво, ловя каждую дрожь, каждое мгновение, каждую эмоцию, что проскальзывала в этих тонких чертах, прежде чем тихо, почти невесомо, коснуться губами его щеки. Прикосновение было лёгким и нежным, почти неощутимым, но отозвалось в теле Саске волной молниеносного жара, пропитывая каждую клеточку под кожей. — Мне всегда нравился твой запах, — голос старшего звучал увереннее. И в нём таилась такая мягкость, такое спокойствие и безоговорочное принятие всего происходящего. На лице омеги всё ещё играла улыбка, и он только крепче сжал пальцы на запястье брата. — Мне стало гораздо лучше, я будто снова вернул контроль над собственным телом. Может пойдём в мою комнату и немного отдохнём? — вдруг предложил Итачи, мягко сжимая его ладонь, а тепло его пальцев окутывало Саске, будто приглашая последовать за ним. Он и не сопротивлялся. Просто позволил себе довериться этому движению, позволил себя увлечь, позволил раствориться в этом странном, но приятном моменте. Шаг за шагом они добрались до комнаты, где воздух был напоён знакомым запахом, где всё будто застыло, подчиняясь только их движениям. Итачи первым опустился на кровать, откинулся на подушки, чуть запрокинув голову, и прикрыл глаза, позволяя телу полностью расслабиться. Он не звал Саске, не требовал, не обязывал, но жест, которым он лениво потянулся к нему, был достаточно красноречивым. На миг омега замялся, его щеки слегка порозовели, но он кивнул, смущённо, едва заметно, и медленно опустился рядом. Тепло их тел соприкоснулось, их дыхание смешалось, и тишина, что окутала комнату, больше не была гнетущей, — она была наполнена уютом и успевшими смешаться феромонами.