Ещё один раз

Вспоминая о том вечере, Шепард не устаёт поражаться, как до этого вообще дошло. Возможно, виноваты бокалы с шампанским, что подавали в зале посольства в день награждения; речь Андерсона и новая медаль, сияющая на парадном мундире; похлопывающий её по плечу Гаррус и лейтенант Аленко, глядящий угрюмым затравленным взглядом — всё это вместе, плюс эйфория после победы над Сареном, их победы, её личной победы. После всех палок, что ей вставляли в колеса те, кто теперь её чествует, она наконец-то оказывается права, и ей прилюдно бросают эту кость — жалкую медаль и речь о проявленном героизме, ни слова не говоря о том, что действительно важно. Она смотрит прямо на Удину, которого собственноручно сделала советником, решив, что он будет ей полезен теперь. Стоя рядом с Андерсоном, он скользит взглядом сквозь неё, будто коммандер Шепард недостаточно значима, чтобы её замечать. Даже посреди воодушевлённой спасением толпы он всё ещё тот, кто по какой-то причине остаётся против. И Удина при этом ни турианец и не саларианец, а человек, как и она. Она бы буравила его и дальше тяжёлым взглядом, но не может остаться в одиночестве ни на миг — то один, то другой инопланетный посол подходит обменяться парой слов с героиней Цитадели. Это другая битва, без брони и оружия — не к таким сражениям она привыкла с самого детства, когда самым красноречивым из аргументов было выбивание зуба оппоненту. Выпивая ещё один бокал шампанского, она думает — стоит ли попробовать, пока все главные лица здесь, донести до них одну-единственную мысль, объяснить, что Жнецы — это не детские сказки, что их любимую Цитадель, чёрт побери, почти разрушил именно Жнец, а не геты, что она спасла Совет не для того, чтобы ей выдали очередную медаль с торжественной речью? Нет, это бессмысленно. — Шепард, с тобой всё в порядке? — Кайден касается её плеча, и она тут же дёргает им, скидывая его ладонь. — Всё нормально, Кайден, — тон слишком мрачен, чтобы обмануть даже Кайдена. Тот устало вздыхает. — Я просто ненавижу всю эту политику, — он не отходит, и приходится пояснять очевидное. — Хочу скорее снять этот проклятый мундир и вернуться на «Нормандию». — Понимаю тебя, — Кайден касается своего лба, будто у него опять разыгралась мигрень. — Они так ничего и не поняли. «Как и ты ничего не понял», — думает Шепард, с пренебрежением глядя на него, всё ещё чего-то ожидающего. Они переспали перед Илосом — но разве это повод для того, чтобы теперь смотреть печальными глазами? С её стороны всё честно — никаких слов о любви, ничего такого. Импульс. Адреналин перед решающей битвой. Очевидно, что продолжения не будет, но Кайден его ждёт. Азари в длинных платьях играют на инструментах своей родной планеты, которые звучанием напоминают земную арфу; не в силах больше выдержать ни звука, ни взгляда, ни слова, Шепард устремляется в конец зала, к дверям с обозначениями туалетов; она бы вошла в тот, который предназначался женщинам, и, пожалуй, осталась бы там до конца торжественного банкета, если бы не увидела Удину сквозь щель соседней двери. Он моет руки с видом, будто уничтожает чрезмерно разросшуюся популяцию пыжаков. Шепард не обменялась с ним и словом сегодня — он только вручил ей медаль, слегка искривив тонкие губы. Как ни в чём не бывало, она открывает дверь и заходит внутрь, вставая у входа и скрещивая руки на груди. — Шепард, вы в своём уме? — Удина, слегка приподняв брови, смотрит на неё через отражение в зеркале, продолжая мыть руки. — Женский туалет — через соседнюю дверь. — Просто подумала, что раз вы не хотите говорить со мной на публике, то сойдёт и это место, — с холодком отзывается Шепард. — С чего вы взяли, что… — Удина устало вздыхает, принимаясь высушивать руки. — Вы победили, так наслаждайтесь победой. Кстати, поздравляю. — Спасибо, — сухо отвечает она. — Почему ни вы, ни Андерсон ни слова не сказали на этом приёме о Жнецах? Он разворачивается к ней. О да, теперь он наконец-то смотрит на неё. Так себе победа. — Вы же сами сделали меня послом, Шепард, — ядом его голоса в древности можно было бы обмазывать наконечник стрелы. — Вероятно, оттого, что я знаю лучше, когда и что говорить. — Сделала, и начинаю об этом жалеть. Руки на груди, спина ровная. Рядом с этими матёрыми политиками она всегда чувствует себя слишком молодой, слишком грубой, недостаточно опытной, сколько бы врагов она не убила. Особенно рядом с Удиной, который годится ей в отцы и который вряд ли кого-нибудь убивал своими руками, что так тщательно отмывает. Впрочем, Шепард не сомневается — этот способен убивать. В его взгляде сейчас читается нечто родственное. — Хотите поговорить — приходите ко мне в кабинет в рабочие часы, запись через секретаря, — отрезает Удина и пытается отодвинуть её от двери. Дверь холодит спину даже через мундир, но Шепард и не думает двинуться с места. Её лицо разрезает кривая ухмылка — неужели он думает, что сможет с ней тягаться? Он застывает на месте, глядя ей в лицо — его губы тонкие и злые, сомкнутые плотно в негодовании. Звуки азарийских арф всё ещё прорываются через пространство закрытой двери. Пузырьки шампанского будто катятся по венам Шепард, делая голову непозволительно лёгкой. — Всю дорогу вы ставили мне палки в колёса, — с трудом проговаривает Шепард. — С самого начала. Вы заблокировали доступ к кораблю. Если бы не Андерсон, все на Цитадели были бы мертвы, включая вас. — Шепард, вы очевидно пьяны, — её слова будто не доходят до Удины, легко отбрасываются, будто мяч от стены. — Вы, конечно, проявили себя в этой битве, но вы ничего не смыслите в политике. Отойдите от двери. — Не отойду. — Что вам надо? Она смотрит на него секунду, другую, охватывая взглядом его строгое лицо, не отображающее никаких эмоций. С любым инопланетянином ей было общаться проще и приятнее, чем с этим человеком. Удина придвигается ближе, нависая над ней в очевидной угрозе — смешно, единственное, чем он может причинить ей вред, так это запахом своего одеколона. Может, она ничего и не смыслит в политике, но он никогда не был в настоящем бою. Он не видел, как искореженные тела насаживаются на пики, превращаясь в хасков. Он даже никогда не встречал избитых до полусмерти друзей в тёмном переулке, принимаясь бежать, услышав позади шаги. — Вы считаете себя лучше меня, Шепард? — говорит он со скучающим видом; от этого у неё сжимаются зубы и она ощетинивается, готовая к нападению. — Стоя в своей парадной форме с медалью, которую я вам дал, и званием, которое я вам позволил получить? — Всё, о чем вы говорите, я заслужила сама, пройдя с самого низа, — шипит Шепард в ответ. — Я-то не родилась в привилегированной семье на Цитадели, как вы. — Что вы знаете обо мне? — фыркает он, и вдруг наклоняется к ней ближе, так, что запах его одеколона ударяет в нос. — Как вас не отмывай, какую бы форму не надень, от вас всё равно несёт самой грязной подворотней Нью-Йорка, — заключает он, брезгливо поморщившись. — Думаете, я плохо знаком с вашим досье? Это вы ничего не знаете обо мне, а я о вас — всё. Она лишь сильнее стискивает зубы, а Удина смотрит на неё и вдруг прижимает теснее к двери. Он никогда раньше не касался её — даже не стоял близко, — и она не ожидает, что он посмеет; одна его рука упирается в дверь над её плечом, другая оказывается между её ног, упираясь в точку, где собрано напряжение, отчего дыхание перехватывает, будто после стометрового пробега со всем снаряжением. — Но, кажется, я так и не успел отблагодарить вас за рекомендацию, которую вы предоставили Совету, — каждое слово звучит резко, как выстрел; его пальцы неожиданно ловко расстёгивают ширинку её парадных брюк, проникая под них. Она схватывает его за плечи, но он воспринимает это не так — или ему плевать, — и опускается к ней лицом, прижимаясь тонкими губами к её, открытым в негодовании, потом движется ниже, по линии шеи над жёстким отглаженным воротником. Конечно, во всём виноваты эти проклятые бокалы с шампанским, которые проносят на подносе; речь Андерсона и медаль на шелковой ленте, которая ритмично подбрасывается вверх-вниз, пока новоиспечённый советник Удина, развернув Шепард спиной и спустив с неё парадные брюки, вовсю трахает её в мужском туалете посольского зала. В данный момент коммандер Шепард не имеет никаких возражений. Отчего-то это вызывает даже сентиментальные воспоминания: что-то смутное, задвинутое подальше из юношеских времён, когда она выживала среди банд на улице огромного грязного города. В некоем роде отрадно осознавать, что даже на Цитадели есть место для подобной грязи. — Ну вы и ублюдок, Удина, — шепчет она после, натягивая бельё дрожащими руками. Кто-то уже пытался с другой стороны пробиться в дверь посольского туалета, и именно в это время на Шепард нахлынул мощнейший оргазм за всю историю человечества. Удина зажал ей рот своей тонкой ладонью, чтобы не было слышно ни звука. — Кажется, вы были не против, Шепард, — отзывается Удина, и в тоне его голоса чувствуется самодовольная ухмылка. Поразмыслив над этим позднее, Шепард решает делать вид, что ничего не было. В конце концов, это было один единственный раз, и подобное с ней точно больше не повторится. *** За эти два года, что она была мертва, Удина постарел — его волосы стали совсем седыми. Но остался таким же ублюдком. — Хватит рассказывать свои сказки про Жнецов, Шепард, это уже никого не впечатляет, — говорит он в своём кабинете после того, как Шепард пришла к нему после бессмысленного разговора с Советом. — Вы теперь работаете на «Цербер», тем самым уничтожив остаток доверия к себе. Вы вообще должны сейчас лежать на Алкере вместе с остальными трупами из своей команды, судя по моим сведениям. С седыми волосами и холодным взглядом выпрямившийся перед ней Удина похож на пренебрегающего и отстранённого отца, которого у неё никогда не было. У Шепард на лице сияющие шрамы, глаза светятся алой кибернетикой. Она теперь вовсе не похожа на обычного человека. Но не для того она вернулась из небытия, чтобы быть побеждённой людьми, сражающимися при помощи слов. Удина намекает на военный трибунал, который её ждёт. Шепард делает вид, что ничего не поняла, быстро сворачивая разговор в другую плоскость. В следующий свой визит к Удине она надевает льстящее ей платье, приготовленное для Бекенштейна, и включает запись на спрятанный омнитул. «Если он попытается меня утопить, я утяну его за собой», мстительно решает она. — Опять вы, Шепард, — Удина недовольно поднимает взгляд от терминала, а потом видит её, заходящую в двери, и тут же блокирует вход в свой кабинет — голограмма загорается красным за её спиной. Его тонкие губы кривятся в понимающей улыбке, пока он осматривает фигуру Шепард, плотно упакованную в чёрную кожу с металлическими вставками — наряд, который Касуми, безусловно, «позаимствовала» в некоем безумно дорогом бутике. — Хотите, чтобы я всё же надавил на Совет и вернул вам ваш статус Спектра? — как ни в чём не бывало интересуется он. Шепард об этом даже не думала — а ведь это было бы неплохо, снова получить безграничные полномочия. В придачу к остальному. Удина поднимается с кресла, что-то одновременно печатая на своём терминале — Шепард видит, как камеры в углах кабинета перестают светиться едва уловимой синей точкой. В животе приятное щекочущее чувство, которого она не ожидает, хотя готовилась ко всему; Удина кивает в сторону небольшого дивана, расположенного у окна, и она медленно и, как надеется, соблазнительно ковыляет туда на своих высоких каблуках. — Как вы расстарались для меня, Шепард. Но отмечу, что броня N7 и парадный мундир вам больше к лицу, чем это вульгарное платье, — насмешливо говорит Удина. Шепард только ухмыляется, усаживаясь на диван: — Правда? — Шепард совершенно это не смущает, и ей плевать, что Удине кажется она не такой уж привлекательной — дело уже, считай, сделано. — Тогда снимите его с меня, Доннел. Ей нужны эти записи, подтверждения того, как Удина злоупотребляет своим положением; он вдоволь предоставляет ей их. Если — когда, — она окажется в ситуации, что ей нечего будет терять, у неё хотя бы останется инструмент для шантажа. Удине уже сейчас терять явно больше, чем ей; к тому же он женат. Вдавленная лицом в диванные подушки, она неистово кричит и просит его говорить с ней грязно, обхватывая подлокотник; сквозь ничем не закрытое окно на два полуобнажённых тела проливается яркий свет Президиума. Удина наконец тяжело выдыхает позади. — Я сомневался, что это действительно вы, Шепард, — говоря это, он проводит ладонью по её разгорячённой и влажной спине, и Шепард сдерживается, чтобы не сказать что-то резкое в ответ — так ей надоело уже это слышать, даже встреченный на Горизонте Аленко потрудился высказаться на этот счёт, хотя его и не спрашивали. — Но вы мне весьма красноречиво продемонстрировали обратное, — добавляет Удина. Шепард, одеваясь, смотрит на него со слегка ехидной улыбкой, не выдающей её истинных чувств. К её недоумению, Удина вдруг возвращает такую же улыбку ей, будто в зеркале, будто говоря: видишь, как я тебя хорошо знаю. Шепард это не нравится; улыбка мигом стирается с её лица, и она выходит из кабинета, слегка спотыкаясь на каблуках у выхода. Невозмутимая секретарша в приёмной даже не смотрит в её сторону. Заворачивая за угол и первым делом проверяя свой омнитул, Шепард обнаруживает, что все сигналы на него в последний час были полностью блокированы, и никакие записи сделаны не были. — Этот ублюдок меня поимел, — в душевой кабине новой «Нормандии» Шепард позволяет себе выразить злость на стенке душевой, ударяя об неё кулаком. — Какой же он ублюдок! Однако через несколько дней ей приходит уведомление, что её статус Спектра снова активирован. Она не знает, что и думать по этому поводу. Но, в конце концов, это уже точно было в последний раз. *** Она встречает посла Удину на Цитадели около лавки сувениров полгода спустя, просидев весь период номинального ареста в состоянии непреходящей бессильной ярости. — Советник Удина? Не могу не отметить, что как вы помолодели, — язвительно говорит Шепард, оказываясь следом за ним в очереди. — Уже и волосы начали красить? Его волосы теперь действительно не седые, а чёрные, и разглажены мелкие морщины — явные последствия пластической операции. Однако Удина бросает на неё взгляд всё такой же пренебрежительный, как был, и даже ещё неприятнее, и кожа на руках выдаёт возраст. Он тут же отворачивается, и Шепард лишь пожимает плечами. Удина всё так же похож на очень плохого отца, которого у неё не было, и на Цитадели тоже ничего не меняется. Искусственные птицы поют в разреженном воздухе, усредненном по своему химическому составу, чтобы подходить большинству рас. После полугода на Земле всё здесь кажется ненастоящим и неправильным. Удина хладнокровно игнорирует слова Шепард, общаясь с продавцом — тот упаковывает для него светильник в виде Цитадели и несколько календарей. — Мне нужны только рыбы для аквариума, все виды, которые у вас есть, — быстро говорит Шепард, когда продавец заканчивает с Удиной. — И нужна доставка. Фрегат Альянса «Нормандия», док D-24. — Ох, Боже мой, — вдруг поражённо выдыхает продавец-человек, поднимая на неё взгляд. — Вы что, коммандер Шепард? Она с досадой слышит, как Удина фыркает позади неё. Боковым зрением она видит, как он берет карточку «Сувениров Цитадели» у стойки и начинает что-то писать на ней ручкой, вытащенной из своего кармана. — Да, это я, — отзывается Шепард буднично, будто не замечает этого. — А что, хотите сделать мне скидку? Из восхищённого продавца получается выбить скидку, пока Удина уходит, просунув карточку ей в карман. Отойдя в сторону от «Сувениров Цитадели», Шепард вытаскивает карточку и читает на ней: «Отель «Дилинага», комната 401». «И на что этот ублюдок рассчитывает», — думает она со смешанными чувствами, поднимаясь на лифте. Швейцар отеля встречает её с поклоном и таким невозмутимым видом, будто только коммандера Шепард они и ждали целый день; она снова поднимается на лифте, идёт по коридору до комнаты 401, дверь в которую оказывается не заблокированной. Решительно заходит внутрь, закрывая за собой дверь, но на этом её запал кончается. Сквозь другую приоткрытую дверь, ведущую в ванную, она видит Удину, который с остервенением моет руки. Говорят, что дежавю — это воспоминания о прошлых жизнях; в случае Шепард это буквально так и есть. — Не думала, что вы будете покупать на Цитадели сувениры, — говорит она, застыв у входа. Удина косится на неё сквозь щель. — Подарок для дочери, — говорит он, вытирая руки одноразовым полотенцем. — Как оказалось, мои помощники не способны справиться с таким тривиальным заданием… что показал опыт прошлого года. — У вас есть дочь? — Дочь и сын. И жена, — отвечает Удина, выходя из ванной. — Вы пришли сюда обсуждать мою семью, Шепард? — Мне просто интересно, зачем им дарить идиотские сувениры из Цитадели. — Очевидно, зачем, что они живут не здесь, — бесстрастно отзывается Удина. Шепард качает головой. Она не верит в то, что действительно пришла сюда — и зачем? Её единственный аргумент — корабль на ремонте после того, как Жнец пробил инженерный отсек и они чудом добрались до Цитадели; корабль на ремонте, и это продлится два дня — минимум, — она уже сделала все дела, которые требовались, и, может быть, от Удины в конечном итоге будет какой-то толк. Она проходит внутрь самой что ни на есть унылой отельной комнаты, выглядящей как большинство из них — светлый интерьер с абстрактными дизайнерскими картинами, большие окна, выходящие в Президиум, совмещенная с гостиной кухня и огромная кровать прямо у ещё одного ничем не закрытого окна. Удину, выходящего из ванной со своими возмутительно чистыми руками, тривиальность обстановки, похоже, не беспокоит. — Советник Удина, — говорит она, чуть приподняв брови, когда он приближается к ней. — Так что вам от меня надо? Он выглядит усталым и уже не таким моложавым, несмотря на свои крашеные волосы и пластические операции. Шепард видит, как на него навалилась вся эта война со Жнецами вместе с его годами — сколько ему лет, шестьдесят? В любом случае, в два раза больше, чем ей. — Уже «советник Удина»? — хладнокровно интересуется он. — А где же «о да, Доннел, быстрее, Доннел»? — А что, здесь уже не глушится запись с моего омнитула, Доннел? — отзывается Шепард, ядовито выделяя его имя. — Не глушится. Можешь записывать, что хочешь, Джейн, — говорит он со внезапной усталостью. Это первый раз, когда он называет её по имени. И это настораживает, если не сказать больше — пугает. Шепард никто не зовёт по имени — так повелось с давних пор, когда она выживала на улицах мегаполиса среди такой же несчастной шпаны. У них не было привычных имён, их именами были: Хмырь, Малыш Кроган, Пуля, Шутник… Наверняка когда-то её называли по имени родители, но о них воспоминания совсем смутные — как кто-то больно держит её под мышки и, ругая, отряхивает грязь с комбинезона. Хмырь, Малыш Кроган, Пуля, Шутник — все они сгнили на улицах этого города, и только она получила новое имя, вырвавшись оттуда в армию Альянса. Каждый раз она получала новое имя, оставляя старую жизнь, и вот теперь Удина называет её так, как никогда не звали даже близкие друзья. Лучше не думать об этом. — С чего это такое пренебрежение к безопасности? — невозмутимо говорит она, проходя к окну, из которого открывается вид на пространство Цитадели. Искусственное небо посылает на искусственные лужайки фальшивые сигналы, заставляющие глупый живой газон там, внизу, расти, продираться к этому свету. — Ничего уже не навредит. И ничего уже не поможет, — хмуро говорит Удина. Она оборачивается, скрестив руки. Усмехается, глядя в его непроницаемое лицо. Следующую фразу она говорила уже неоднократно за последние недели, и с удовольствием повторила её ещё раз: — Надо было раньше меня слушать. — Совет ничего не слушает, — внезапно взрывается Удина, делая длинный шаг к ней, оказываясь у неё перед носом. — Не стоило и спасать его. Они до сих пор игнорируют требования для постройки Горна. Так мы все и сдохнем, пока Совет сомневается — помочь землянам или нет. Шепард никогда не слышала от него ничего настолько откровенного. Что-то тут не складывалось. — Эта помощь — не землянам, а всей галактике… — начинает она, но Удина не даёт договорить: — Не будь дурой. Пока сведения о Горне достала ты со своей командой, сколько бы не было в ней инопланетян, помощь тебе считается помощью Земле. И точка. Я уже говорил, что ты ничего не понимаешь в политике? Он раздосадованно машет рукой, проходит в сторону кухни с баром, установленным в шкафу. Выбирает оттуда бутылку вина. — Так что делать с Советом, Удина? — интересуется Шепард, на удивление спокойно принявшая то, что её только что назвали дурой. — Хотя от вас особенно смешно звучат упреки в избыточном бюрократизме. Но мы с вами должны наконец начать работать вместе. — О, рад признать, что так и планируется, — Шепард закатывает глаза, услышав этот саркастично-снисходительный тон. — Но пока — занимайся своими делами. Шепард поднимает брови: — У вас уже есть план? Хотелось бы знать подробности. — Не сейчас, Джейн, — отрезает он. От звука своего имени, уже второй раз буднично выпущенного в пространство типовой отельной комнаты, Шепард становится не по себе. Пока она сомневается — оставаться ей здесь дальше или нет, — Удина открывает бутылку и разливает вино по двум бокалам. — Ну и дрянь, — с отвращением комментирует он, только попробовав и тут же отставив бокал. Шепард, глядя на Удину, подходит к стойке, берёт свой бокал и выпивает его до дна. Она не видит разницы — плохо это или хорошо. Она не знаток вин, ей на это плевать и вдобавок хочется позлить Удину. Только вот он, кажется, сразу понимает её намерение — на его губах появляется саркастичная улыбка и он тихо хмыкает, когда Шепард небрежно ставит пустой бокал на стол. И снова позлить получается больше себя, чем его. Так же она не понимает, плохо ли это, когда Удина помогает ей снять верхнюю часть брони. — Я сам, — говорит он слегка раздражённо, когда она начинает нетерпеливо отстегивать магнитные застёжки нагрудника. Он удивительно хорошо ознакомлен с устройством брони, и она позволяет ему сделать это самому, только слегка насмешливо приподняв брови. Даже теперь он отстранён на грани пренебрежения; она смотрит в его лицо — злое и излишне проницательное, удивляясь, зачем ей понадобился подобный любовник, когда она может выбрать почти любого. Но Удина — это нечто другое, и когда он притягивает её к себе, высокому и худому, пренебрегающему, но нуждающемуся в ней, это почти похоже на проблеск настоящего чувства. Когда он касается губами её шеи, она думает — это, пожалуй, даже хорошо. Когда он ведёт её к большой кровати у окна, дела становятся ещё лучше. В этот раз она не даёт ему возможности доминировать: больше никаких фальшивых «о да, Доннел», как в прошлый раз, когда она пыталась сделать запись на свой омнитул; пользуясь своей превосходящей силой, она перекатывается, оказываясь сверху. Но он, кажется, и не против — или слишком устал, чтобы настаивать на другом варианте, — она упирается руками в подушку над его плечами, устанавливая свой темп, доходящий до невозможно быстрого, пока не опускается в изнеможении на его худую грудь, и он что-то шепчет ей в ухо, обхватывая за спину — только вот что, она не слышит. Он поворачивает её на бок, продолжая вторгаться в неё и называя по имени, и в большое окно она видит Цитадель, которая ничего не подозревает: беззаботное искусственное небо освещает станцию двадцать часов кряду, изредка врываясь в условные сумерки, но скоро этому положат конец. Всему скоро настанет конец, думает Шепард с неожиданной омертвелой тоской, ведь так не может продолжаться дальше. — Ты когда-нибудь поймёшь, что я хотел сделать, — невнятно шепчет Удина, с трудом перехватывая дыхание, в последний раз вжимая её тело в своё под этим безжалостным дневным светом от окна. — Может быть, поймёшь. Шепард понимает смысл его слов гораздо позднее того, как Кайден спускает курок, пробивая Удине голову насквозь. Только после завершения атаки на Цитадель и присоединения флота азари к флоту Альянса Шепард понимает слова Удины в полной мере. Действительно ли в этом был его план? Шепард уверена, что да. Только после атаки «Цербера» Совет наконец начал что-то делать. Планировал ли Удина, что не увидит, чем всё закончится? В этом Шепард сомневается, как и в том, что он был обычной марионеткой «Цербера». Для неё очевидно, что всё остальное лежит на ней. Всё закончить должна она, будучи частью плана, шестеренкой, стоящей в основе всего хрупкого механизма. — Ну ты и сволочь, Удина, — кричит она, снова и снова ударяя кулаком многострадальную стенку душевой кабины «Нормандии». — Какая же ты сволочь… Она не ожидала, что всё закончится так.