Новый Завет

«У нас впереди целая вечность», — Сандей хотел сказать это ему, но так и не сказал. Что-то постоянно его отвлекало: то поцелуи, с которыми Галлахер лез ему прямо в рот, как голодный пес, то руки Галлахера, сминающие в объятия, которым невозможно было противиться, то еще что-нибудь. Зевок. Или стон. Сандей тогда еще не знал, что нужно запомнить как можно больше. Нужно было запомнить, каково рядом с ним смеяться, как особо ощущается боль. Нужно было выжечь каждый миг под сердцем. А ведь впереди Сандей действительно прокладывал удивительно-ослепительную дорогу. Своими руками он пристраивал кирпичик за кирпичиком, и все сияло, будто новенькая мостовая только что родившегося города. Своими трепетными крылышками Сандей готов был отереть каждый камешек, и никакой страх замараться не смущал этого крепкого намерения. Ему в спину дышало то будущее, которым он явственно грезил. С рассветом и до самого заката его голова вертелась волчком, а он сам был как сломанная игрушка, восклицающая какие-то глупые вопросы о грядущем вместо громкого «я люблю тебя». Об этом он тоже думал. И тоже не сказал. Ему было некогда говорить о любви, ведь любовь была везде, где он ступал: искренностью и правдой он служил городу, который пытался сам себя испепелить в геенне огненной. Сандей обжег себе все руки, пока вытаскивал страждущих из пламени порочного круговорота. Если бы он был более категоричным, от Пенаконии бы давно ничего не осталось, кроме, разве что, храма и бара, не знающего популярности с самого открытия. Но это из разряда глупых фантазий — а Сандей был уже большим и смышленым. Строгие мужчины принимали его за своего. Оберегали и не пускали с мистериями в народ. Когда он встречался глазами с гончим, рекомендованном для телохранения, в его вере что-то трескалось. Недоверие росло сначала к людям — иначе как можно порекомендовать такого ленивца — и вскоре Сандей начал сомневаться в собственной непоколебимости. Галлахер ему не понравился по всем критериям, какие можно было составить, с первого взгляда: вечно галстук набок, одежда почему-то на размер меньше, под глазами морщинки, на лице небритость, постоянно зевает и пахнет дешевизной, к которой Сандей не привык. И она раздражала его нежные чувства. Была еще куча изъянов вдогонку ко всему, что выбешивало в первую очередь. Словно все недостатки оторвали от человечества и свалили в одну кучу. Но Сандей тактично молчал. «Я тебя еле выношу», — так хотелось сказать, когда Галлахер с опозданием в три минуты заходил со своим вонючим кофе. Его присутствие вообще не требовалось в дни, когда Сандей не выходил из своего кабинета. Этот странный человек просто сидел и действовал на нервы, и ему за это еще платили! Он сидел довольный, как приластившийся к теплу песик, попивал кофе и зевал-зевал-зевал. Никак не мог выспаться. Чем он занимался по ночам? Точно чем-то неправомерным. Сандей лелеял идею спровадить его куда подальше, лишить работы и удовольствия праздно валять дурака, но на подлости так и не решился. Пришлось терпеть до последнего. Галлахер, впрочем, ему не мешал: они занимались разными делами. Если Сандей принимал кого-нибудь с аудиенцией, Галлахер, казалось, сливался со стенами и был готов чуть что оскалить зубы. Но в его охране и его существовании как будто и не было смысла — Сандея оберегали, как хрустальное изваяние, но он никак не мог понять, от кого именно. Списание ресурсов в пустоту, видимость отчаянных усилий, непререкаемые жертвы — всем этим и был Галлахер. Смешением всего самого противного он представал каждое утро, бросал свое «утречко». Сандей скрипел зубами и страдал от боли в челюсти. Ему говорили, что это от стресса, и советовали поменьше переживать, чтобы, ах, не приведи Эон, не травмироваться, но Сандей понимал, что пока Галлахер заседает в его жизни гадкой ранкой — стресс не исчезнет. А еще его раздражало, что эта неприязнь так и не стала обоюдной. Не стала двусторонне острой. Как тяжело, когда другие устроены не по твоему образу и подобию. Галлахер словно выверял собственный стиль, но на деле ему было лень следить за собой. Непритязательность его повадок выдавала в нем дворнягу. И вопрос, логичный и праведно-рациональный, возникал в голове: почему этого мужчину все еще держат на такой высокой должности. Ответ оказался прост: Галлахер охранял лучше, чем выглядел, потому что был прирожденным цепным псом. Не поддавался приручению. Жевал заработанное мясо и вне рабочего времени не отсвечивал. Сандей к этому списку мог бы приписать какие-нибудь феромоны или что-то в этом роде. Первый их раз оказался не таким притягательным и манящим, каким мог бы быть в иных условиях. И если на ум приходит что-то грязное, то проблема в глазах читающего. Когда Сандей начинал говорить об их первом объятии, он и не думал, что в ответ будет наблюдать сальные ухмылочки. Мерзость. Стереть с лица земли. Прекратите. Так вот, о первом объятии. Духовный лидер — верный слуга своего народа, и он должен быть на виду, излучать счастье и направлять, растрясать кромешную тьму и исполнять прочую грязную работу. И Сандей сделал своей рабочей привычкой явление толпе, чтобы каждый раз был пришествием. Но в тот раз люди были особенно голодны. Они хотели мяса. Они хотели вкусить плоти и запить вином. Им не требовалось зрелища, больше их заботило внутренняя ноющая пустота, которая требовала-требовала-требовала. Так можно было отозваться, не положа руку на сердце, и Сандей никому не признавался в своем малодушии, но ведь толпа — она во все века толпа. Единое живое существо без мозгов, но с бездонным желудком. Так вот, о том, как его почти сожрали с потрохами. То было уже Эон весть знает что… Сандей помнит свою неудавшуюся гибель обрывочно. Сначала, кажется, он вещал для свихнувшихся пьяниц что-то о благословении Гармонии и пытался уловить хоть какие-то возможности для создания резонанса. Но это уже его личные дела. Не спрашивайте, зачем Сандею настраивать резонанс между всеми жителями Пенаконии. Не спрашивайте, как это связано с всемирной гармонией или порядком. Важнее всего, что тогда обезумевшие оголтелые люди всех полов и размеров вдруг прорвали оцепление клана Гончих и вторглись туда, куда не следовало. Сцена мгновенно обросла суетой. Эти звери с человеческими ртами бросились к Сандею, восклицая, что они его обожают и он непременно должен выпить Услады, желательно из уст сотни человек. Голоса сливались в идеальную какофонию. Казалось, еще немного, и его точно загрызут. Еще немного, и точно вторгнутся в его личное пространство. Тогда вдруг из хаоса голосов прорезался рык, и Сандей ощутил, что все остановилось. Он разлепил глаза и сфокусировал взгляд. Толпа остановилось. Вся. Дистанция оставалась приемлемой. Галлахер был рядом и выглядел хуже, чем все эти животные, бросившиеся на свежее мясо: его шрамы пылали жаром, огонь стекал по нему, как пот, а его взгляд был костром, в котором отчетливо виднелись те несчастные, которые осмелятся подойти ближе. И самое смешное было в том, что в этой яме с дикими львами Галлахер оставался настолько учтивым, что к Сандею ни на мгновение не прикоснулся. Настоящий профессионал. Красивый мужчина. И человек, вроде, ничего. Крылья трепещут снова и снова, Сандей давится своими же перьями. В глотке застревает пушок. Нельзя железным обухом бьет по сознанию, когда ему хочется завести служебный роман. Когда ты духовной лидер, тебе можно только вселять надежду. И то — дозированно, порционно, чтобы тобой не пресытились. Так говорят уважаемые люди в костюмах. Они цепляют на Сандея булавочки с ценниками и продают его речи и молитвы на злобу дня. Когда ты духовный лидер, тебе можно только улыбаться. Сандей не знает ни слова из того, что обычно идет от его подписи. Он смыслит, как обратиться к Эонам, чтобы тебя не услышали. Но так может каждый, впечатлить нечем. Однажды он спрашивает: — Эй, а в какого Эона веришь ты? И с кожаного дивана, будто с любимой лежанки, ему отвечают: — Конечно, в нашу всевышнюю Шипе. И на весь кабинет разит враньем. Сандей смотрит в зеркало, умыв макияж после тяжелого дня. Иногда он завидует тучным мужчинам, которые снимают номер в отеле, чтобы снять уже женщин. Иногда он хочет быть женщиной, которую снимают. Все лучше, чем днями таять под светом софитов. Все лучше, чем постоянно быть на виду то прихожан, то личных ассистентов. Во сне и наяву. Засыпать и просыпаться — и сразу на работу. Пророк и мессия — как специальность, на которую Сандей не учился. Он полон профессиональных навыков, спросите его о чем угодно, и останетесь очарованы. Только запишитесь и оплатите взнос в фонд всего духовного. Сандей смывает с себя косметику, чтобы никто не заподозрил его в том, что в яви он может быть обычным человеком со своими изъянами вроде естественных потемнений под глазами. Преувеличат и скажут голословно «синяки». Замажь. И Сандей замазывает, чтобы лечь спать, чтобы заступить на смену, чтобы духовное блаженство никогда не кончалось, чтобы Пенакония была вечной. Вот так, от его туши на ресницах зависит благо целой планеты. Дьявол в деталях. И все облачено в нельзя, если ему хочется ласки и тепла. А если ему просто хочется об кого-то потереться, то нельзя превращается в табу. От Галлахера пахнет гоном. Не только шампунем. Сандей воет в подушки, но получается скулеж. Он слушает какую-то слезливую идиотку, у которой не клеится личная жизнь, и едва удерживает то, что вертится на языке. «Убей себя». Как угодно, только заткнись. Заткнитесь все. Галлахер, ты можешь оставить рот открытым. Но говорить тебе тоже не нужно. Однажды Сандей встаёт из-за стола. Текст новой книги остается недочитанным. Угол комнаты уже весь пропах животным. Зверьем. Сандей, как акула, почуяв кровь, подбирается к своей жертве. У него холодеют руки и сводит живот, потому что мужчина, служащий ему телом, не продает себя по ночам. Его не купишь, чтобы почесаться о него. Ему не выпишешь чек. И вот, Сандей думает о вечности, обманувшись вожделением, желая запечатлеть обнаженное мгновение. Дверь предусмотрительно заперта. Галстук Галлахера непозволительно расхлябан. Вид у товара не особо привлекательный. Он снова не побрился. Сандей считает, что это отличная возможность, чтобы считать Галлахера мебелью. В частности — креслом. И он садится на него. — Ого, господин многоуважаемый, да вы… — Заткнись, — Сандей тянет за галстук. Кресла и псы обычно не разговаривают. Галлахер давится формальностью и обнажает свое нутро. Слава Пресвятым Эонам, не пришлось самому лезть с приставаниями. Обошлось малой кровью. Галлахер заплатил только временем ожидания и терпением, когда хотелось наброситься на Сандея и разорвать его на кусочки. — Хорошо, что тебе человеческое не чуждо, — хрипит Галлахер, и Сандей приспускает поводья, — ты там, на своих небесах, тоже чувствуешь, когда тебя хотят трахнуть? Нельзя. Нельзя. И третий раз, чтобы закрепить ритуал. Губы дрожат, и его кусают, вцепившись едким поцелуем. Вкусив крови, зверь уже не может отказаться от своего. Руки Галлахера, способные вызвать вожделение одним прикосновением, обдают горячительным теплом. Вдох у самого уха оглушает. Если далее следует слепота и кровоизлияние, Сандей согласен. Да, да, ещё раз да. Сандей теряет веру в божков и принимает новое крещение. Вместо елейных речей ему хочется покричать. Вместо святых знамений ему хватит проникновения. Он повторяет за губами Галлахера и учится целоваться ускоренным курсом. Наконец снится что-то приятное, и однако же… Греза прерывается на самом интересном моменте, и Сандей понимает, что даже наяву его тело уже среагировало на возбудитель. Проще говоря, у него стоит, и физиологию не отменить молитвой или заговором. Обычные люди просыпаются от кошмаров, а Сандей особенный, неудачливый, нелюбимый судьбой, поэтому сознание его настигает на весенних снах. Прямо сейчас он решается согрешить суррогатом причастия. Проще говоря, он хочет подрочить. Сандей не говорит об этом на исповеди, когда проваливается в сон снова. Сандей не говорит об этом сам с собой. Последствия меркнут и перестают быть страшным неоном темноте, пропитанной благовоспитанностью и сдержанностью. Терпение Сандея трансмутировало, и теперь это — табу. Нигде нет спасения от бесконечных запретов самому себе, исключая, разве что, объятия Галлахера. Удивительный мужчина. Когда Сандей лепил его образ из пошлости и животных непотребств, он и не подозревал, что они будут предаваться праздности, ограничиваясь разговорами. Их ночь — самая первая из множества — была наполнена смыслом благодаря тому, что однажды добрые Эоны, вылепив человека из глины, праха и клейких порошков, дали тупым существам возможность разговаривать. Благословения и проклятия какой-то там Вавилонской башни… Культуры миров и целых измерений уже не имели значения. Их ночь истребила тишину в пух и прах. От неловкой звенящей косы, занесенной прямо над их головами, не осталось ничего. Сандей впервые в жизни ощутил себя так, словно принял горсть успокоительных, от которых не бывает побочных эффектов. Образ не сошелся с реальностью, облаченной в грезы. Понять, конечно, можно, но возможно. При желании. Сандей желает. Только и делает, что желает. Вот он — венценосный. И вот он же — коленопреклонённый. Почему-то самое удобное место в кабинете — это диван с ногами Галлахера вместо подушек. Сандей располагает уставшую голову, слегка непривычно, но привыкнуть можно. При желании. Сандей желает. Галлахер говорил о мирах и вскользь упоминал, что на одной планете, о которой он слышал от друга-путешественника, люди танцуют хороводы вокруг соломенных чучел и едят жирные вкусности, чтобы умаслить себя и своих примитивных идолов. Сандей умилялся. Тогда Галлахер говорил, что эти же люди, наевшись досыта, вдруг берут и устраивают марафоны войн. Сандей ужаснулся — неужели же это лучший способ подвести разговор к поцелую? Мужчина, конечно, удивительный, но не дальновидный, вот какой вывод напросился сам собой. Еще Галлахер почему-то рассказывал о зебрах, таких полосатых лошадях. У него горели глаза, когда он описывал их милые полоски, и Сандей всерьез начал подумывать: а не приревновать ли к зебрам? — Я могу стать какой угодно лошадью здесь, в нашей замечательной Пенаконии, — протянул Сандей, растянув конечности в блаженной неге. Его бы отругали, если бы нашли его лежащим на диванчике в странных позах. — Ты не понимаешь, — возразили ему. — Одно дело — придумать такую красоту, а другое дело — родиться ею. Я видел много причудливых зверей. Они все такие… Беззащитные. Сандей подумал: а что есть в зебре, чего нет во мне? — Ну, ты не полосатый, — вдруг задумчиво протянули где-то сверху. И тогда Сандей понял, что его мысли полезли наружу. Галлахер подошел к вопросу со всей серьезностью, что не могло не радовать. Они, два идиота, разрисовавшие страницу рабочего блокнота Сандея, поцеловались, лишь бы зебры исчезли из их разговора. Вот чего стоило опасаться Эонам, когда они лепили людям глиняные рты. Новое вытесняет старое. Так повелось где-то со времен Большого Взрыва. Сандей интерпретирует в этом свою версию происходящего. Он должен говорить, что никто не взрывался и никто, кроме грешников и неверующих, не взорвется. Это просто Шипе захотела, и мир возник. Даже если Шипе тогда еще не существовало, она всегда была. И понимайте, как хотите. Так вот, о новом. Оно вычленяет старое. И теперь, когда Галлахер вдруг занял у Сандея все место в голове, он стал почти непригодным для службы. Он забывал слова, когда крестил людей, возжелавших стать частью Семьи, но все его небесное обаяние могло скрасить любое недопонимание. Люди продолжали его обожать. Недовольными оставались только вышестоящие. Сандею стало не до работы, как будто он влюбился. Он что, мальчишка? Да, мальчишка в самом страшном пубертатном периоде. Мальчишка, не знавший, что такое взрыв гормонов в голове. Мальчишке говорили страшные вещи: что-то вроде «дорогой, если однажды ты не наведешь порядок, мы все будем в опасности». Затем шло «если Порядок не наступит, вся Пенакония будет мертва». А самой сладкой вишенкой на торте было его безрадостное юношество, где звучало преимущественно «знаешь, если ты не преуспеешь в возрождении нашей всевышней Эны, все вверенные нам души утонут в пороках, а наша милая, наша дорогая Зарянка, страшно подумать, ведь она сгорит в геенне огненной, ведь ей отрежут крылья». Сандей был мальчишкой, который боялся ночных кошмаров, где Зарянка не поет, а кричит из инквизиционного костра. И откуда ему знать, что такое пубертат? Галлахер учит его всему необходимому. Как вести светские беседы, не связанные с Эонами и Путями. Это, наверное, плохо. Ну, забывать о работе, долге и предназначении. Но рядом с Галлахером мальчишка с запоздавшими грязными фантазиями вообще забывал обо всем, из чего был соткан: о манерах, правилах и сплошных нельзя. Поцелуи — долго и по расписанию, пока никого нет. Разговоры — долгими днями, вечной маскировкой ночи, под благословенной тишиной. Ну а дальше — ничего. Только сплошные чувства. Чувство тепла там, где Сандей нетерпеливо терся бедрами, например. Или то самое чувство жажды, будто в глотке чего-то не хватает. Крепкого члена, опять же, к слову. Но в кабинете по-прежнему воняло откровенной ложью. Да, мы люди со своим прошлым, со своими ошибками, но это другое. Сандей доселе и не знал, что другие люди смеют ему лгать в ответ. — Эй, в какого Эона ты веришь? — Конечно, в нашу всевышнюю Шипе. И нити обмана путаются в странный клубок, не поддающийся математических расчетам. Вот так и оказалось, что во всевышней Шипе не было крайней необходимости. Уж она ли любовно вкладывала в рот своим творениям слова о нежности, о любви, о красоте? Нет, это был кто-то другой. Инакомыслие — смерть. Поэтому просто не поддавайся стандартам. Сделай свой завет шаблоном. Эталоном. Не будь как все. Будь всеми. Если у тебя заведутся мысли — ты уже мертв. Просто еще не знаешь об этом. И вдруг, как гром среди ясного неба, на Галлахера сваливаются дополнительные обязанности и рекомендации. Усилить охрану, повысить бдительность и заглядывать всем в глаза, потому что убийства в мире грез — безопасность гарантирована! — вдруг участились. Не начались, не возникли, просто стали чаще. Сандею желательно ни слова. Пусть думает, что смерть — это только шаг в сторону от намеченной цели, а не реальное событие. И это все так не вовремя. Сандей уже научился расстегивать пуговицы рубашки на груди и наслаждаться мягкостью упругих форм. Хотелось бы погрузиться в новое, неизведанное и манящее вместе с ним, а теперь придется работать и не забывать нагонять на себя задумчивость. Ему на руку, что занятых детективов обычно никто не подозревает. Жизнь идет своим чередом, пока на соседних планетах пожирают целые яблоневые сады вместе с табличками «нельзя». Жизнь продолжается, когда звезды неподалеку взрываются. Или взрывались. Жизнь продолжается, когда Зарянку находят мертвой. Словно переступает через труп и ищет новую жертву. Всевышняя Шипе — или кто-то другой? — обратила свой взгляд в пустоту, прикрывшись своей беспечной божественностью. История любви близится к логическому завершению, потому что ничего не длится вечно. Срок годности подходит к окончанию. Сандей косится на всех, включая отца и Галлахера, и не доверяет сам себе. Это его расплата за грязь в помыслах и решительность в действиях. Сумасшествие почти становится его любимейшим приютом, и это заместо объятий Галлахера, где он находил утешение и спасение от любой усталости или грусти, от любой тревоги или опасности. И вдруг — ничего. И вдруг — прозрение. Сандей в смятении, на грани паники выхватывает наугад отчетности и читает, внимает, наконец понимает буквы и цифры. Не то, что пару недель назад, когда все его мысли были заняты тем, чтобы узнать все чувствительные местечки Галлахера. Кстати, если кому-то интересно, то шея. Не благодарите. И вот, Сандей снова начинает думать. И мальчишка из пубертатного возраста сразу становится вдовцом. — Эй, в какого Эона ты веришь? Галлахер смотрит глупо, раздражающе. По нему не скажешь, что он притворяется, и от того еще хуже на душе. — В нашу всевышнюю… Сандей захлопывает книгу. — А как зовут твоего отца? Молчание как-то некстати повисает. Странно. Галлахер открывает рот, но заготовок на такие вопросы у него нет. Не увиливай, нужно только одно имя. Галлахер может назвать любое имя, подходящее мужчине, но это будет ложь. Он хаотично соображает, почему, что, зачем и как. И ответов нет нигде — ни в уголке, ни под ногами, ни над головой. Кажется, что комната слегка накренилась. Губы как приклеенные. — Как зовут твоего отца? Галлахер вскакивает, как полоумный, почти достает затылком до люстры и призывает на помощь темноту. Инструмент его святых деяний, его отмоленный жертвенный кинжал. Скорость должна быть сумасшедшей, чтобы его не поймали, чтобы даже коснуться его не смогли. Сандей неосторожно моргает и теряет своего пса из виду. Вот так просто — все вдруг обернулось провалом. Это тебе за грехи. Это тебе за проступки. В следующую встречу, когда Сандей просит ответов, когда Сандей рвет и мечет… Что ж, он заслужил это ранение и эту всепоглощающую боль. Он заслужил быть убиенным. В следующую встречу он видит рассвет и не понимает, почему до сих пор жив. Почему мир все еще благосклонен к его слабой, греховной натуре. Почему Галлахер улыбается ему и обещает от всего оберегать и дальше. Теперь, кажется, можно? Ведь они оба — «ребята на хорошей стороне?», «без секретов». Только Сандей никогда не отвечал ни на один вопрос, никогда не говорил, во что или в кого верит. Он сжимает губы, входя в Театр. Дай Эна, чтоб в последний раз. Он выдыхает, теряя человечность. Нужно каждую мышцу заменить на шестеренку, чтобы быть готовым к трудностям. Он будет сражаться за человечество. Он будет сражаться за Зарянку, за отца, за каждого, кто спит и кто не хочет проснуться. Сны растворяются с первыми волнами сознания, рассудка, здравомыслия. И теперь, окидывая всемогущим взглядом Пенаконию, глядя, как Галлахер почти просвечивает на фоне реальности, все причины, кроме него, кажутся смешными. Мальчишка так отчаянно влюбился, что готов драться за очередной выброс гормонов счастья. Я разобью тебе сердце, так шепчет ему пробуждение. Я сойду с ума, так Сандей отвечает своим приятелям и врагам. Он не угрожает — он предупреждает, чтоб держались подальше. Реальность почти прострелила его сестре горло, забрала любящих мать и отца, а теперь она делает то, что должна. Уничтожает грезы. Рушит надежды. Сандей проигрывает реальности еще разок. И еще. И еще. И даже теперь, с этим правильным балансом, непонятно откуда взявшимся, Сандей ходит одинокий и до сих пор не знает, в кого верит. И кому верить. Руины целой жизни превращаются в отходы. Говорят, первая любовь самая сильная, и это, наверное, правда. Сандей ходит, накрытый дурманом, благословением ненавистной Гармонии, и топчет свое прошлое. Проклинает мгновения слабости, когда позволял себя целовать. Ненавидит каждую секунду, когда разрешал обвязывать себя оковами теплоты. Любви нет. Не осталось. «У нас впереди целая вечность». Слишком ли подло врать умирающему, который даже не рождался?