Вера.
4 марта 2025 г., 11:38
— И что дальше? — интересуется Сэт, глядя на Мэтта. У того на лице всё ещё виднеется не до конца зажившая ссадина. Рядом с ней старые шрамы. Неудивительно, ведь Бойд — самый настоящий военный. Гордон усмехается. Человек остаётся человеком даже после конца света. Он всё так же готов грызть глотки собратьям из-за абстрактных идей, которые считает правильными.
— Не знаю, — Бойд потирает переносицу. Он — обычный рядовой солдат. Его задача — держать в руках автомат и стрелять. Его задача — убивать. Не в его полномочиях думать и ставить под сомнения отданные начальством приказы. Для шишек сверху он лишь пушечное мясо, рычаг для получения большей власти. — Пока передышка, а что будет дальше… Одному Богу известно.
Сэт шумно выдыхает.
Нет, сейчас даже Богу неизвестно.
Его существование коммунисты трижды опровергли, а перед этим пятикратно поставили под сомнение. Доверять Всевышнему равно тому, что ты не доверяешь партии, а недоверие к партии — самый страшный среди всех возможных грехов. Такое карается если не пулей в голову, то ссылкой на каторжные работы. Разве что самые отчаянные решатся на подобный садомазо.
— А по слухам? — всё же пытается выбить информацию Сэт. Он от военных дел отошёл уже очень давно, новостями мало интересуется, самостоятельно опрашивать кого-то не пойдёт, но сейчас будет глупым не спросить. Давние товарищи как-никак, нужно быть в курсе хотя бы одной судьбы в этом круговороте жизни. — Не верю, что эти молчат.
Сэт намекает на его пьяных в предновогодней суете начальников. Каким бы ни был скрытным человек, напившись, он обязательно что-нибудь расскажет. Если этого не случилось, значит, была не та степень опьянения, чего с военными не случается. Они-то уж точно меру знают и сознательно за неё переходят, не желая терпеть бренность мира, который вынуждены защищать каждый день.
— Тишина, — отвечает Мэтт. — Боятся. А может, и вправду никому не сообщали.
— И терпят? — Сэт вздёргивает бровь. — Рейх канает нас чуть ли не раз в неделю, как по расписанию, а эти даже ответов не дают? Куда-то не туда мы катимся, товарищ.
Последнее слово он нарочито произносит с сарказмом. Гордон коммунистом никогда не был, а живёт на красной линии исключительно потому, что нигде больше по-настоящему не примут. Слишком уж говорящая фамилия.
А здесь вроде как равенство и братство: все дерьмо, и ты не отличаешься.
— Долго вы будете тут стоять? — из вагона выходит Элисон с Аней на руках. Та, несмотря на то, что вся вымазалась в какой-то грязи, выглядит очень даже счастливой. В сравнении с самой Элисон — самый счастливый человек на планете. — Мясо кто разделывать будет?
— Тебя поставили подглядывать, а ты подслушиваешь, — говорит Сэт ей в ответ, закатывая глаза. Да с таким размахом Юпитер со своими оборотами в девять часов позавидует. — Потом продолжим.
Последнее Гордон адресует Мэтту, когда тот сочувствующе похлопывает его по плечу. Братство, не иначе.
Аня, закручивая короткую прядь в руке, довольно улыбается. Если отец будет разделывать мясо на кухне, значит, будет рядом с ней. Что ещё нужно для счастья?
Кухня, а точнее, её подобие, встречает Сэта самой настоящей новогодней атмосферой. Рене с Дэн зажаривают грибы с картошкой, предварительно нанизав их на небольшие металлические шампуры, знать происхождение которых Гордон бы не желал. Кевин с Нилом, его новым дружком, разливают грибной чай по удобным "графинам", а из-за стены доносится жалобный стон Норы, видимо, всё же проигрывающей Аарону в шахматы. Граммофон, однажды найденный самим Сэтом на поверхности, по кругу крутит одну и ту же пластинку. Самую позитивную, по его, Гордона, мнению, во всей собранной им коллекции.
— Приступайте, — с усмешкой говорит Элисон, опуская Аню на пол. Нил, глядя на Сэта, довольно усмехается, мол, «наотдыхался?» Гордон показывает ему средний палец. Затем поворачивается к дочери и проверяет, не заметила ли.
К счастью, пронесло.
Взгляд Рейнольдс падает на тазик с ещё не разделанным мясом, на целёхонькую шею бедной свинки. Бедной и уже мёртвой.
Подобный ужин в нынешних реалиях обходится в чью-то годичную зарплату, но Сэту не жалко выложить часть сбережений. Нужно же жить, а не существовать, верно? По крайней мере, ради них. Ради Элис, любимой жены, и Ани, в равной степени любимой дочери. Они точно это заслужили.
Имей он возможность, подарил бы им весь мир. Вот только, нужен ли он им? Нужна ли им эта радиационная опухоль, окружённая бескрайней пустошью?
Сэт демонстративно закатывает глаза, он вообще это занятие любит, и подходит к "столешнице". Кусок дерева, расположенный поверх металлических ящиков с песком — это максимум, который они смогли организовать. И всё же для многих в Метро это — роскошь.
Мэтт ставит ему под руку тазик с мясом. Элисон достаёт два крупных ножа и довольно усмехается. Её женское предназначение заставить мужчину страдать ликует. Особенно сейчас, когда страдает не только Гордон, но и Бойд. Случайно попавший под руку, но всё же мужчина.
— Ещё нужно? — прерывает эту немую сцену победы матриархата Нил, поднимая голову. — А то мы уже дохуя перелили.
Он указывает пальцем на уровень жидкости в банке. Третьей по счёту.
— Лей, лей, — с улыбкой на лице отвечает Рене, заправляя выпавшую прядь волос за ухо. Она себя в этой кухне чувствует максимально комфортно. Будь её воля, она бы осталась здесь навсегда. Жаль, что Эндрю подобное не одобрит. Считает, что это бессмысленно в нынешних реалиях. — Бегать потом, что ли, будем?
— Конечно, — громко отвечает Дэй, опуская банку на стол. Он напускно-шумно дышит, стирает пот с лица, строит из себя жертву. В общем, использует всё то, что дал ему театр, в полной мере. Актёришка. — Вы — отдыхай, а Кевин — работай. Удобно.
Нил тихо посмеивается за его спиной, стараясь скрыть усмешку в сгибе руки. Получается откровенно плохо, но балл за старание накинуть можно.
— Уработался, — с сарказмом произносит Дэн, нанизывая очередной гриб на шампур. Последовательность её действия прослеживается очень чётко: картофель, гриб, картофель, гриб… Не зря ведь вояка. — Тебе приказ отдали? Отдали. Выполняй.
— Я уверен, на ВДНХ так же говорят, — злобно отвечает Дэй, с лёгкостью отрывая очередную банку от стола. Где-то неподалеку по нему плачет сцена. Сэт точно слышит её зов: «Кевин… Кевин… Брось чай и беги ко мне… Они все идиоты…» Гордона аж передёргивает. — Они-то чёрных откуда взяли, думаете? Чая перепили с грибочками, вот и мерещится им всякое.
На последнем слове он покрутил в воздухе свободной рукой. Вот это Сэт называет мастерством. Даже в таком положении умудряется отыграть. Пиздов, что ли, в детстве мало получал?
Джостен подставляет ему очередной кувшин. Кевин смотрит на него с высоты своей поражённой гордости и оказывается очень близок к луже пролитого чая. Позорище.
Элисон, наблюдавшая за всей этой постановкой, резво подлетает к ним, находясь в полной боевой готовности драться за сохранность напитка. Нил взглядом показывает, что всё в порядке, а она в ответ лишь бурчит про себя что-то из разряда: «Придурки». Теперь смеётся Сэт, глядя на непонимающее лицо Джостена. Один-один, педики.
Их разборки прерывает громкий вопль из соседней "комнаты". Кажется, шах и мат. Мэтт смеётся, но от разделки мяса не отвлекается. Как-никак праздник уже на носу, задерживать его явно не стоит. Хотя на месте Бойда Сэт бы явно отлучился, чтобы наставить дочь на путь истинный. Или подъебнуть. Ему в целом не принципиально. Лишь бы свалить подальше от возложенных обязанностей.
Приготовления занимают так много времени, что за стол они усаживаются ближе к одиннадцати часам. Слава партии, что Новый год — одноразовое мероприятие, иначе Сэт бы просто покончил с собой, повесившись на верёвке с засушенными травками.
Кейтлин всё ещё пытается утешить Нору, но получается у неё до того плохо, что та, кажется, принимает это скорее как вызов. Она обещает Аарону, что в следующий раз обязательно возьмёт реванш, а Миньярда кто-нибудь отпинает в подворотне. Думается Сэту, что это даже не пустая угроза — связей Мэтта достаточно для того, чтобы натравить против Аарона если не все, то бо́льшую часть Метрополитена.
А остальным эта показательная сцена лишь в радость. Рене же вообще умиляется. Своих детей ей явно не видать, особенно если вспомнить нынешнее состояние Эндрю. Того вроде как контузило. Сэт особо не вникал, но он точно знает, что Миньярда лишило зрения и практически слуха. Сколько Аарон ни пытался, все попытки справиться с недугом тщетны. Последняя надежда только на то, что однажды время расставит всё по своим местам и Эндрю удастся оправиться. Хотя бы частично.
Это и стало одной из причин, почему Сэт ушёл от дел военных. Каждая выпущенная пуля — чья-то жизнь. Самое страшное в том, что миска каши на площади стоит пятнадцать патронов. Пятнадцать человеческих жизней. Каждый раз, когда Гордон вспоминает, какую цену платит за существование, живот сводит. Голову наполняют мысли о том, что, пока он шикует, где-то там, на поле боя, на передовой, куда по итогу его патроны обязательно дойдут — он в этом уверен, — погибает очередной мальчишка лет восемнадцати.
Очередной мальчишка лет восемнадцати, который наверняка надеялся, что это самое счастливое завтра наступит и для него. Который верил, что дома его ждут и скучают по нему. Который точно так же хотел праздновать Новый год с близкими.
Ком подкатывает горлу, заставляя Сэта шумно сглотнуть. Разве может он что-то противопоставить этой суровой реальности? Запретить войны и установить мир во всём мире? Как бы ни хотелось, это — невозможно. Это заложено в человеке на молекулярном уровне. Желание властвовать и побеждать — вот что движет нынешними индивидами. В особенности теми, кто сидит выше. Кто питается далеко не грибами и похлёбкой, которая наполовину состоит из грязи.
— Анютка так выросла, — из размышлений о бренности бытия Сэта вырывает Кейтлин, которая уже уселась по левую руку.
— Да, не по дням, а по часам, — отвечает Гордон со слабой улыбкой на лице, а сам внутренне молится, лишь бы не сглазить. В Бога он не верит, но так хотелось бы, чтоб его мольбы были услышаны. Были замечены. Чтобы хоть одна жизнь не была искалечена.
Сэт сделает всё для того, чтобы обеспечить Ане счастливое будущее. Пойдёт по головам, лишь бы защитить. Уберечь от того ужаса, что пришлось пережить ему самому по пути с Севастопольской до Театральной.
А повидал он достаточно.
Были на его пути и мутанты, и люди, что куда страшнее этих самых мутантов, и голод, и даже смерть. Последнее пугает больше всего, ведь она неминуема. Точка невозврата, после которой уже и неважно, кому плохо, а кому хорошо.
— Вы следите за ней, — опустив взгляд, тихо произносит она. Всё это могло бы выглядеть как сцена из фильма, но это — жизнь. Самая настоящая. Жестокая и беспощадная. — У нас сейчас наплыв туберкулёзников, не знаем даже, чем и лечить.
Она смотрит на Аарона, сидящего напротив.
— Неофициально туберкулёз, — поправляет он её. Врачебная тайна должна оставаться врачебной тайной, даже если всем и так понятно, что, где и, собственно, когда. — Кашель, хрипы в груди, кровь.
Сэт усмехается. Медики — что с них взять? Везде свою мерзость засунут.
— Не только у вас так, — задумчиво произносит Нил. — На многих станциях.
Сэт вспоминает свою жизнь на Севастопольской и понимает, что не может не согласиться. Конечно, причины у всего разные, и эпидемию нельзя сравнить с жизнью под открытым радиоактивным небом, но всё же. Воспоминания накатывают быстро и бесповоротно, но пускаться в них нет никаких сил. Это в прошлом, чему нельзя не порадоваться.
— Корабль тонет, а мы красим якорь, — неутешительно произносит Мэтт.
— Зато мы живы, не всем дано такое право, — отвечает ему Гордон. Ситуацию это не красит, но настроение всеобщей безнадёги всё же падает на несколько градусов. — За здоровье.
Этот тост никто не оспаривает.
Звон бокалов, смена пластинки граммофона, заливистый смех Норы — и настроение, кажется, поднимается. Проблемы куда-то улетучиваются. Ненадолго, конечно, уже через час все вновь будут поглощены своими заботами, стоит курантам отбить положенные двенадцать раз, но сейчас Гордон знает, что он по-настоящему счастлив.
Двенадцать — вообще число достаточно символичное. Обнадёживающее в какой-то степени. Не зря ведь у Блока в конце поэмы Христос замаячил. Явно знал что-то мужик. Одному ему ведомое, словно священная тайна, в которую других открыто посвятить нельзя, но намекнуть — всегда пожалуйста, этого у нас навалом.
Сэту подобная символика, откровенно говоря, не нравится. Слишком уж много в ней слепой веры в светлое и нефильтрованное. А верить в то, чему случиться вряд ли возможно — далеко не его кредо по жизни. Гордон предпочитает горькую правду красивой лжи.
Зато Элисон эта сказка нравится. Хочется ей верить, что и будущее у них будет, и дом они отстроят на пепле ядерного мира, и Аня себе спутника жизни найдёт здорового, крепкого, а главное — любящего её, и Эндрю от контузии отойдет, и собаку заведут… И воспротивиться ей Сэт не может. Сколько хотел сказать, что это — инфантильно, да никогда сил не хватало. Кого угодно в этой жизни он может разочаровать, но только не её с Анькой.
И даже сейчас, смотря ей в глаза, пока держит за талию во время танца, не может он ей сказать, что смерть рядом с ними своё пританцовывает. Хочет поверить ей, что мир — сказка, а единороги существуют.
И почему-то верится. Верится на те самые двенадцать секунд, что предшествуют новому году.
Верится, пока опустошаются бокалы.
Верится, пока догорает пустая бумажка, в которой должно быть написано его самое сокровенное желание.
Верится, пока они все с ним рядом.
И кажется даже, будто следующий год обязательно будет лучше.
Знал ли Сэт, что следующим годом станет две тысячи тридцать пятый, когда выяснится, что в других городах есть жизнь, а над Москвой стоят глушилки? Нет, блядь, не знал.
Да и хрен с ним. Сейчас его ждёт вкусный ужин и благодарности за найденное и приготовленное мясо.
А после ужина Кевин куда-то отлучится, предварительно позвав Нила на свою следующую постановку в театре.
Сбежит, а потом, в этом самом новом году выяснится, что бегал он к какому-то нацисту. Сэт даже не запомнит его имени, потому что пристрелит раньше, чем тому удастся что-то понять.
Кевин будет долго обвинять его, даже переедет в соседний вагон, но будет ли Гордон винить себя? Нет, извольте.
А Нил съест Сэту весь мозг, мол, как же так, почему он это допустил.
И Сэт ему не ответит.
Разве что подольёт в стакан водки, чтобы не думал много. Не знает Гордон, почему мир такой.
Не знает, почему так случилось.
Не знает, что с этим делать.
Но сейчас он счастлив. И гори оно все синем пламенем.
Тем же, которое превращает в пепел чистую бумажку. Тем же, которое однажды выжгло Москву. Тем же, которое однажды потухло в нём самом.
