Покажи, как губы надулись

      Центр Нью-Йорка, как всегда, кипит. Тесная толпа душит, гудит. Неровный тротуар разъедают бесчисленные шаги — люди, точно муравьи, шнуруют непрерывно, каждый по своим делам. Сейчас же, под конец рабочего дня, пункт назначения у всех схож — дом. И обширные апартаменты с панорамными окнами, и помятая квартирка в здании 80-х годов, и уютная комната в общежитии — для конкретных людей это — места, куда им хочется возвращаться.       Чанбин тоже спешит к себе домой.       В небольших ладонях пошатывается хлипкий капхолдер на два напитка. Бумажные стаканчики обжигают пальцы — в них опасно плещутся недавно заваренные молочный и белый чаи. Плотная громоздкая сумка, так и норовящая зацепиться за кого-нибудь из многочисленных прохожих и обязательно соскользнуть с плеча, совсем неосторожно виляет за владельцем. Между прочим, в ней находится бо́льшая часть состояния Чанбина — его фотоаппарат.       Знакомое здание. Знакомая кирпичная кладка на угле. Знакомая витрина с заляпанным стеклом, за которым виднеются прелестные букеты. Самые разные: пышные, монотонные, с кучей зелени, в корзиночках. Чанбин распахивает дверь с такой силой, что противный треск колокольчика эхом раскатывается в голове ещё пару мгновений. Специально повешенный график работы магазина остаётся безбожно проигнорированным. И то, что цветочный закрылся уже как одиннадцать минут фотографа совершенно не волнует.       Мягкий, теплый воздух рассекают цветочные ароматы. Старенький кондиционер все ещё отменно справляется со своей задачей и желания выйти из помещения, чтобы не задохнуться от духоты и сладостной вони — нет. Торговая площадь освещается лампами почти оранжевого цвета, предавая салону особенный уют. Холодильник с цветами расположен прямо напротив входа; стол для упаковки непосредственно перед ним. Серенький диванчик с редкими катышками и большие вазоны с желтыми и бледно-розовыми пионами делают это место тихой гаванью среди шумных улиц.       С темными, мягкими волосами, собранными в растрёпанный хвост. С молочным фартуком, стянувшим тёмно-серый свитшот в районе талии. С длинными пальцами, что перебирают сейчас журнал с заказами с бронью. С едва заметно надутыми губами, отчего они казались еще более пухлыми. С бейджиком, на котором написано «Хван Хенджин».       Вот такой его, Чанбина, дом.       — Извините, мы уже закрыты, — флорист бубнит, не поднимая головы на звук открывшейся двери. Он знает, кто пришел после закрытия; кто обещал прийти.       — Джин-ия,       — Извините, мы уже закрыты.       — Джин-ия, прости, что опоздал. Ты обижаешься?       — Я не обижаюсь, — Хван пожимает плечами, спустя секунду бросает чересчур легкое «ты был занят, все в порядке», и наклоняется, полностью исчезая из поля зрения фотографа.       Чанбин доходит до кассы, наконец избавляясь от жара напитков и тяжести сумки, ставя их вместе на столешницу. Он тихо вздыхает и обходит стойку. Его дом сидит на корточках, прижимает фарфоровые коленки к груди и обнимает себя руками, уткнувшись в них. Чанбин в один шаг приближается и садится перед ним; легко дотрагивается до родного предплечья       — Милый, ты,       — Я ждал тебя, — внезапно шепчет Хенджин практически одними лишь губами, но Чанбин слышит. И замирает ненадолго. Его дом нехотя поднимает глаза на него, зыркая так обиженно, как только может. Игла, с которой капли вины падают на предплечье, почти впивается в вену.       — Ну-ка, покажи как губы надул, м? – Чанбин незамедлительно ладони тянет к лицу напротив, хрупкие щеки обхватывая и выуживая из ненадежного плена рук.       Губы распустились целым бархатным бутоном орхидеи. Розово-персиковое пятно манит, как колючий шерстяной плед на диване в гостиной, после промозглой улицы.       Чанбин удержаться не в силах — большой палец невесомо скользит к тонкой кожице; поглаживает. А Хенджин старательно уводит взгляд к напольному покрытию, пряча подступающее смущение. Не смотрит больше на возлюбленного, ведь если сделает это – пройдет несколько секунд, и оттенок его губ размажется по всему лицу, а ещё ушам и шее. Чанбин аккуратно щеку трёт, избегая пару воспалённых участков. Хенджин, ощущая на своем лице нежные касания, млеет под весом того, насколько они пропитаны привязанностью. Трепетной такой, сильной. Настоящей.       Не проходит и минуты, как Хван сам тихонько жмется к шершавой ладони, подставляясь под прикосновения. Глаза прикрывает в наслаждении, щурится довольно.       Из-за этого не может подметить, в какой момент оказывается в плену не своих хладных рук, а в горячих Чанбина. Флорист напрягается, и в следующее мгновение расслабляется вновь; сам тянется к джинсовке, желая почувствовать необходимое тепло под своими тонкими пальцами. Но вместо искомого находит лишь прохладу — Чанбин сам по себе горячий, но на его одежду, которая, к сожалению, не имеет сопротивления к холоду, это не распространяется. Хенджин не теряется и лезет дальше, прижимаясь теснее — под джинсовую ткань. Под ней водолазка отдает желанным теплом. Родным и уютным.       В таком положении они остаются около двух минут. Каждый понимает, что это время необходимо, чтобы собраться с мыслями.       — Прости, я не должен был говорить с тобой так, детка, — Хван виновато мямлит, лбом утыкаясь в крепкое плечо. Губы дует ещё сильнее, Чанбин уверен.       — Ты тоже прости, Джин-ия, я должен был предупредить тебя о том, что меня задержат, — Чанбин руку в длинные волосы запускает, пряди перебирая осторожно.       — Спасибо, Бин-и, — его дом медлит секунду, чтобы придвинуться ещё ближе, хотя казалось бы — куда сильнее, и, наконец, посмотреть на него.       Взгляд, которым Чанбин гипнотизирует его лицо, в особенности задерживаясь на теплых лепестках, нельзя назвать никаким иным, кроме как влюбленным. В радужках цветами одни за другими распускаются сердечки. Хенджин сам за собой не замечает, как плавно опускается с уровня глаз, ниже – на губы.       Пальцы в волосах не перестают массировать кожу головы, действуя не хуже афродизиака после утомительного рабочего дня. Тело окончательно обмякает и тянется, почти неосознанно, ближе к другому, совсем родному.       У Хенджина губы теплые, с тонким слоем малинового бальзама. У Чанбина – обветренные и прохладные из-за погоды. Но касаются мягко и целомудренно. От каждого такого поцелуя – простого соприкосновения губ – у Хвана в груди разрастается что-то неимоверно теплое. Он пальцами любовно по талии проводит; медленно отрывается, но бегло тычется в уголок рта. Чанбин вновь аккуратно целует возлюбленного, легко сминая верхнюю и нижнюю губу поочередно. Хенджин тихо сопит от этого, но улыбается в поцелуй.       – Люблю тебя, – шепчет приглушенное и очевидное, но до одури важное для обоих.       — Я тоже люблю тебя, милый.