Acacia baileyana

Окаменение лечило даже от самой смерти – это вам с радостью докажет своим примером Хьёга. Оно спасало от тяжелейших ран и избавляло от страшных заболеваний, оно препятствовало клеточному старению и дарило человечеству настоящее бессмертие. Но ещё никто и никогда не изучал влияние окаменения на психосоматические проблемы. От ПТСР и депрессии оно точно не спасало – Ксено готов был голову на отсечение дать, он это проверял. Потому что даже спустя почти четыре десятка веков Стэн всё ещё страдал этим. А вот прочие недуги, идущие из головы – и иногда из сердца, – никто никогда не исследовал. Конечно, у них сейчас были дела и поважнее – ракета сама себя не построит, – но хотя бы поинтересоваться он имел право. Когда он между делом обмолвился об этом с Сенку, тот только тяжко вздохнул и напомнил, что Ксено сейчас прежде всего ракетостроитель, а уже после исследователь человеческого тела. –И вообще, если мы сейчас не успеем потолковать с нашим Почемучкой, то шансов на такие исследования у тебя уже может и не остаться – и конечно же Сенку был прав, безусловно. И Ксено принялся за работу, с прежним остервенением ломая голову и карандаши на доработках чертежей. Только на задворках сознания беспокойным жуком возился тонкий и слегка окровавленный лепесток Acacia baileyana. Найденный сто лет назад – опомнись, Ксено, это было больше, чем три тысячи семьсот лет назад – на полу в коридоре их дома, пустого без Снайдера, которого в очередной раз погнали чёрт знает куда. Короткой вспышкой промелькнула мысль, что этот лепесток может быть Стэна, но Уингфилд тогда только стойко её проигнорировал, прогнал из головы. Не пожелал беспокоиться. Тогда были проблемы помасштабнее и дела поважнее. А что до Снайдера? Слава всем богам Стэн вернулся тогда целым и практически невредимым, а это уже верх милости богов – Ксено никогда не признается в этом, но каждый вечер после очередного возвращения Стэнли он беззвучно шептал в подушку благодарности Всевышнему. В падающем самолёте нет атеистов. Живя с военным ты вечно летишь вниз, сидя на горящем крыле этого самолёта. Космос для Ксено – пространство роднее дома детства и нынешней квартиры, он знает неизведанную тьму лучше родной улицы. Он знает, что там глухо, но всё равно не может пересилить себя в желании шумно выдохнуть скопившееся за эти дни-недели-месяцы беспокойство и выплеснуть его в резких словах благодарности в никуда. Сейчас за Стэнли беспокоиться уже не нужно. Он не убежит. Не шелохнется даже. И не моргнёт. Он – каменная статуя, хоть и – дай Бог ему терпения – не навсегда. Ксено хотел в это верить, потому что иначе… Сенку бы не понравилось, выскажи он вслух своё “иначе”. Поэтому он сжимал кулаки до побеления костяшек, точил зубы о дерево карандашей и заменял свою кровь кофеином. Он метафорически топил себя в рассчётах и чертежах днём и натурально задыхался под водой в полной ванной вечерами. Он спокойно мог жить без Стэна, но однажды нелепо всплывший в памяти тонкий лепесток зудел и кормил собой растущую змею тревоги – теперь он уже не отпускал ни на секунду. До стёртых в мясо ладоней, так удачно скрываемых перчатками, хотелось посвятить себя исследованию влияния окаменения на психосоматические болезни. Оно их тоже предотвращает? Или наоборот – оставаясь столько времени в сознании, не прерывая мозговой активности, пациент только усугубляет свою проблему? В конце концов, все наши беды только в голове. Пожалуй, с этим ужасающим океаном тревоги могло сравниться только одно – отвратительная горечь поражения, когда первая итерация их космического корабля вспыхнула синим пламенем в воздухе. Когда каждый приём пищи стал сопровождаться желанием отрезать себе язык, чтобы не ощущать противнейший горький вкус, они оба перестали есть. Правда Сенку уже на третий день попал в руки Луны с истощением организма. Ксено ещё неделю удавалось жить на кофейных зёрнах. После пришлось сдаться в руки беспокойных товарищей и позволить откормить себя и привести в удобоваримый вид. –Стэну бы это точно не понравилось, – с нервным смешком думает Ксено и этой же ночью идёт в опечатанную пещеру. Курить. Сами по себе сигареты его больше нервировали, нежели успокаивали, но вместе со Стэном… Вместе курить приятно. И правда успокаивающе. Уставший и замёрзший, Хьюстон по обыкновению клал голову на плечо Снайдера. А на голове так и чувствовались его ласковые руки, нежно перебирающие пряди на затылке. И пусть, что рука у статуи ни на миллиметр не шелохнулась. Ксено всё равно это чувствовал. Засыпать на холодной земле у его ног оказалось ужасно неудобно, промозгло и противно, но в ту ночь Ксено впервые за много месяцев уснул быстро. И тогда этот несчастный лепесток акации подхватил холодный зимний ветер из открытого окна. Они с Сенку создают макет за макетом, перебирают вариант за вариантом, делают вторую, третью итерации, учитывают прошлые ошибки и совершают новые и это поглощает с головой. Он обязательно каждый свободный вечер делится очередными открытиями со Стэнли, неизменно вкладывая в холодные пальцы новую сигарету и, тихо чиркая спичкой, поджигает её. А потом, позволяя себе такую вольность, выкуривает сам, делая вид, будто играюче отбирает её у Снайдера. Без Стэна ему было откровенно тоскливо. И с каждым таким вечером, проведённым в его компании, эта щемящая сердце тоска только усиливалась, разливалась горячим маслом по его телу. Он хотел вернуть Стэна. И каждый божий вечер вглядываясь в блестящую россыпь мириадов звёзд задавался одним вопросом: чего ж ему на Земле-то никогда не сиделось? На тусклой, серой Земле, связанной по рукам и ногам происками человека, им придуманными правилами и условностями, приколачивающими к холодной почве. На Земле, отрубающей под корень белые крылья у каждого, кто хотел взмыть вверх. На Земле его всегда держал один только Стэнли. Фанатично топчущий почву, желающий кормить собой червей и птиц, привязанный и искренне её любящий. Он в самолёт садился по надобности, а не из желания наконец-то не чувствовать горячий асфальт под ногами, он смотрел на звёздное небо в поисках Большой медведицы как ориентира в лесной глуши, а не из желания коснуться её своей рукой. Но он всё равно был человеком полёта. Потому что понимал, где находятся крылья Ксено – и никогда их не рубил. Только бережно за ними ухаживал, чистил перья от земной пыли и грязи и смотрел в его до ужаса чёрные глаза с таким же удовольствием, с каким Хьюстон зрел в ночную даль. И потому что своими руками всегда управлял полётами – из винтовок и автоматов в его руках пули всегда летели чётко и попадали точно в цели. Ксено всегда хотел в космос, но оставался на Земле благодаря Стэнли. Луна была за десятки тысяч километров, а рука Стэна всегда рядом, хватало лишь вытянуть мизинец, чтобы её докоснуться. Сейчас Луна стала ближе горячих пальцев, а его всё также держала Земля. Всё тем же Снайдером. В далёком детстве, сжимая его пальцы, Стэнли обещал, что весь космос непременно покорится Ксено Хьюстону Уингфилду. И Ксено не смел ставить его слова под сомнения. В итоге космос покорил сам Стэн. Когда перед ним появились до удивления взволнованные Сенку с Рюсуем, он тут же заподозрил неладное. Что-то случилось или должно случиться, и моё вмешательство ничего не решает. Решало. И одновременно нет. И Сенку, и Рюсуй знали – кто угодно посмеет отказать в воскрешении Снайдера, но только не Ксено. Когда Стэн аккуратно отряхивал крохи каменной скорлупы, в мыслях Ксено скорым поездом проносилось "элегантно". Потому что Стэнли всегда был элегантным. И как же тянуло наконец сделать шаг в его сторону, сжать-раздавить-переломать ему все рёбра в своих объятиях, как он делал всегда по возвращении того из длительных командировок. Но оживляющая вода в руках Сенку и он победно усмехается, а остальные генералы чуть испуганно прячутся за их спинами. Ксено просто не может позволить себе такие проявления чувств. Даже если он очень скучал. Даже если ему было до скрежета зубов тоскливо. Даже если ему понравились на вкус сигареты Стэна. Поэтому он молча протягивает сигарету с зажигалкой и неотрывно следит, как кончик фильтра пропадает между зажатыми губами, а давно засохшая помада оставляет на нём неяркий отпечаток. А потом Стэн смотрит на него своими невозможными голубыми глазами и одними уголками губ улыбается до ужаса нежно, с едва различимым налётом неверия. И от одной его улыбки хочется послать к чёрту самого Господа Бога. Губы Ксено невольно трогает ответная улыбка: не менее нежная, хоть и кривая, переломанная годами постоянной горечи неудач. Стэн тут же переходит к делу и прячет свою невообразимую нежность за горячей решимостью. Уингфилд понимает, что он нравится ему любым, но эта секундная заминка ради того, чтобы взглянуть в глаза и просто убедиться, что не смотря ни на какую разлуку они всё ещё вместе, идут бок о бок, ужасно льстит. А потом Стэнли мягко хватает его за подбородок и очерчивает железным когтём его нижнюю губу и весь мир замирает. Его рука ощущается чертовски правильно и естественно, а в груди, словно огромное пятно мазута, разливается понимание того, насколько ему в последние годы недоставало Снайдера. Светлые глаза Стэнли все всегда сравнивали со льдом или водной гладью, но Ксено знает – они похожи на звёзды. В его стареньком детском телескопе были видны точно такие же. Работа снова их разъединяет, но теперь это иная разлука – она на благо человечества и их самих, они оба живы и занят каждый своим делом, они пересекаются чуть ли не ежедневно и это настолько близко, что с плеч каждый раз по огромному валуну скатывается, как только удаётся поймать мимолётную улыбку и взгляд, переброситься словами. Ксено не позволяет кому-либо думать, что он переживает за Стэна, особенно ему самому, но с каждым днём старается подбираться к нему всё ближе, удерживать в поле зрения, общаться и просто быть рядом. И каждую ночь не может простить себе свою слабость. Он вспоминает, что такое – жить с военным. В конце концов астронавты не так далеко от них ушли. На обратном отсчёте сердце замирает на долгих десять секунд. Но они успешно отправляются и это действует на Ксено отрезвляюще: его мозги начинают работать на полную буквально за секунду, он следит за всем, за чем может проследить один человек, общается с Сенку после пробуждения и ждёт, что всё будет в порядке. Стэнли держит своё слово и возвращается домой. Невредимый, вместе со всем остальным экипажем, успешно завершивший миссию. Они встретились с инопланетным разумом. Разгадали тайну окаменения. Защитили человечество от последующих катастроф. Ксено кажется, что он спит, когда сошедший с корабля Стэн – элегантный даже в этом несуразном скафандре – крепко обнимает его, утыкаясь носом в закрытую наглухо шею и тихонько посмеиваясь. Его жизнь с каждым прожитым днём становится всё более похожей на старый ситком, что крутили по телеку поздними вечерами в такой далёкой прошлой жизни. Когда мало-помалу мир начинает восстанавливаться и вставать на ноги, он ждёт, что Всевышний от него наконец отъебётся. Но Всевышнего всё также не существует, хоть теперь Ксено и знает, что космос не глух. Он замечает ухудшающееся состояние Стэнли. Они снова живут вместе и это самое правильное, что происходит в его жизни, но медленно увядающий Стэн напрягает. Беспокоит. Сначала Ксено грешит на космическую миссию, но Снайдер уверенно заверяет, что всё прошло в точности как надо, по крайней мере с точки зрения безопасности жизней и здоровья экипажа. Однако Стэн кашляет, удушающе и влажно, с тихим и противным бульканьем, будто ему глотку изнутри режут. Хьюстон как никогда переживает и боится, потому что после всего, что они пережили, ну серьёзно? Когда мир успел рухнуть и воскреснуть, когда они успели убить и умереть, когда они столько прожили рука об руку, Стэн вот так может покинуть его? Вечно отнекивающийся, отказывающийся от любой помощи, желающий показать, что ничего не происходит, что он стоит на ногах. Но получается у него это так же твёрдо, как и у всего нового мира – его шатает из стороны в сторону и бросает на колени перед Ксено. Но Стэн – баран упёртый. И он с каждым новым рассветом идёт – бежит – к Сенку и его работягам. Искуплять свои грехи. Запоздало провожая его удаляющуюся фигуру глазами, Ксено думает, что если не узнает, что происходит со Стэном, то отдаст свою душу Богу, а тело Сенку гораздо раньше, чем планировал. Потому что главное он узнал – космос не слеп и не глух – а значит на этом свете его теперь держит только Земля. А его Земля носит имя Стэнли Снайдера. Лёгкий летний сквозняк приносит к его ногам небольшой цветок – алая кровь на белых лепестках марает носки его туфель. Аккуратно наклоняется, чтобы подобрать цветок и пачкает концы своих когтей в чужой крови. Акация – цветок сожаления и признания своих ошибок. Ксено с ужасом понимает, что его Стэн действительно увядает. Поздним вечером, когда добрая половина людей разошлась по домам, Сенку останавливает Стэна у выхода с тренировочной площадки. Тот с ещё большим усердием, нежели раньше, оттачивал свои боевые навыки, хотя всеми безоговорочно и так признавался профи, тренировал уже не детишек, беспрекословно исполнял каждый приказ начальства, помогал в исследованиях. Возвращался в свою стезю. Площадка пуста, кроме них двоих в радиусе полумили – такая же пустота, заполняющаяся только сокрытыми в траве сверчками. Сенку был невообразимо хмур и, если бы Стэн его не знал, то сказал бы наверняка – раздражён. Но Стэн знал. Знал, что складка на лбу была свидетельством сосредоточенности и тяжёлых мыслей. –Снайдер – глухо зовёт Ишигами. Стэнли не хотелось с ним говорить, хотелось только вернуться домой, аккуратно приобнять за плечи Ксено в знак приветствия, успокоить этим прикосновением собственное сердце и цветы в глотке, выпить чего покрепче и завалиться спать. Но просто проигнорировать мальчишку он не мог – в конце концов зачем-то же он вылез из своей лаборатории, нашёл его, возможно дождался. Он развернулся на пятках, отступил на шаг назад, облокотившись о ствол старого дерева и резко чиркнул зажигалкой. Крохотный огонёк осветил его ярко-красные губы – на них никогда не было заметно следов крови, её умело скрывала помада. Ишигами крутил что-то мелкое и блёклое между пальцев. Мягкое, нежное, светлое с вкраплениями тёмного бордо – крохотное соцветие. Невообразимо захотелось выругаться во всю глотку. Но Стэн только сильнее затянулся отравляющим дымом: вызывающий страшные язвы и рак никотин убивал часть тех цветов, что прорастали в его лёгких и горле. Курение убивало всех. И только Стэнли Снайдера лечило, продлевало ему жизнь на многие годы. –Только посмей спросить у меня, что это – будешь моментально послан нахер – не угрожающе, скорее обессиленно прошипел Стэн. Но Сенку только покачал головой. –Иди и признайся, Стэнли. Иначе мы потеряем вас обоих. –Я обещаю, что вы не останетесь без него – со всей серьёзностью сказал Стэн. Он и правда сделает всё – в пределах своих возможностей или за ними. –Мы и без тебя оставаться не хотим, дубина стоеросовая! – взорвался Сенку, сжав руки в кулаки, но быстро потух, втянул голову в плечи, не дожидаясь никакой реакции Стэна, даже не смотря на него. –Знать не хочу, сколько лет вы наворачиваете круги вокруг друг друга, но сейчас это уже становится опасным. Вы оба – он сделал акцент на “оба” – стоите во главе нашего нового мира. И без вас будет тяжело. Я знаю, что ты человек с сильной и крепкой психикой, раз держишься так долго, но сейчас твоё стремительно ухудшающееся состояние замечают очень многие. Я тоже. И Ксено. Не думай, что он этого не видит – Сенку выдохнул, его голос был твёрд и не дрожал, но в словах было выражено яркое беспокойство. Стэн понимал, что мальчишка беспокоится прежде всего о Ксено, которого действительно могла подкосить смерть Снайдера – эта мысль удивительно грела сердце – и о восстановлении мира, в котором они были не последними винтиками, но даже так его волнение было чем-то слегка приятным, отдающим мягкой сладостью. И всё же он бы предпочёл эту лабораторную крысу сегодня – на самом деле вообще никогда – не слышать. –Я сам разберусь – выдыхает Стэнли вместе с тонкой струёй сигаретного дыма и собирается наконец уйти. –Я знал, что ты так скажешь – без намёка на расстроенность кивнул Сенку, отступая назад, отпуская. И всё же в его глазах теплился огонёк надежды на благоразумие Снайдера. Благоразумие тоже надеялось на него. И только он один не слушал никого из них. Дома было подозрительно темно и тихо, хотя Ксено точно давно пришёл. Тот притихшей тенью сидел на краю кровати, спрятав лицо в ладонях. –Ксено? – хриплым шёпотом позвал его Стэнли, в нерешительности застывая на пороге комнаты. Хьюстон резко отнял голову от рук, впиваясь взглядом чёрных глаз, бегая и ища в обеспокоенном виде Стэна какие-то ответы на неозвученные вопросы. Ксено хотел задать их все. “Кто это с тобой сделал?”. И “Почему ты ничего мне не говорил?”. И “Зачем скрывался столько лет?”. Главный “Как я мог не заметить?” он даже себе не задавал, потому что знал: замечал. Он заметил это ещё столько лет назад! И ничего не сделал. Даже не спросил. –Сколько? – еле ворочает языком он, одновременно спрашивая и “Сколько тебе осталось?”, и “Сколько это длится?”. Он знает ответ Стэна: много и давно. Но в первое совершенно не верит. –Не надейся, Ксено, от меня так быстро не избавишься – он щурит глаза и растягивает губы в широкой ухмылке, глубоко внутри пряча ужас и проклятья в собственный адрес: на смятой простыне у колен Уингфилда лежал лепесток. Да что ж ему сегодня так не везёт-то! –Не шути – таким тоном Ксено никогда не просит, только приказывает, но Стэну в коем-то веке глубоко плевать: он всего лишь хотел завалиться спать, а не произносить пламенные речи признаний. Ксено нужен космос – он подарит ему больше одной Луны: всю галактику и дальше. Но никакие признания в любви Ксено не нужны. –Заткнись, пожалуйста – машет рукой он, собираясь наконец уйти отсюда и заставить себя уснуть – умереть на десяток часов. Но Ксено всё ещё смотрит на него. Прожигает взглядом, словно вместо зрачков у него встроенный рентгеновский аппарат, ищет под рёбрами пустившую корни акацию и одновременно со всем этим молится. Вероятно, один только Ксено на памяти Стэнли умел молиться глазами. Он не даёт ему смиренно опустить голову и уйти на покой, он не отпускает его от себя, словно пса держа рядом со своей ногой. Не поводком – командой “рядом”. И Стэнли остаётся рядом, стоит, смотрит и остаётся. Только он не собака и понимает, зачем нужен Ксено – но только не сейчас. Сейчас в глазах Хьюстона нет ничего, кроме бескрайнего чернюшного океана волнения. С тяжёлым вздохом Стэн сдаётся: больше нет смысла отбрехиваться и пытаться подмести-сокрыть улики, раз уж Ксено соизволил заметить. –Зато теперь ты знаешь, что от ханахаки наш каменный доктор не спасает, плюс балл к твоим научным открытиям – тихой кошкой заходя за спину Уингфилда усмехается Снайдер, предпочитая смотреть на неровную серую стену, а не на друга. Взволнованного, испуганного и неверящего. –Как мне тебя спасти? – а ещё Стэнли убеждается в том, что тогда Ишигами был прав: Ксено чертовски деликатный. Он не спрашивает “Кто?” и не бросается сломя голову воскрешать любого из бывшего окружения снайпера. –Оперируй – пожимает плечами Стэн и открывает окно, закуривая снова. Он прекрасно знает, что операция – крайний случай, что до неё всегда нужно было попробовать другие методы: признаться в своих чувствах и получить на них ответ или пройти курс специальной терапии вместе с мозгоправом и таблетками в кислотно-рыжей баночке. Некоторым действительно помогало и цветы отступали, разжимали свои корни и позволяли свободно дышать и дальше, но уже без убийственной любви. Правда, после такой терапии человека, к которому и были все эти кроваво-цветочные чувства, можно было смело забыть на весь остаток своей жизни. После хирургического устранения клумбы из лёгких и сердца можно было прощаться с человечностью. Монстр без чувств и эмоций с порезанным сердцем: что может быть романтичнее. Понятное дело его встречает железный отказ. Ксено не хирург, да и Стэнли не настолько безнадёжно болен – ему просто хочется привнести щепотку драмы в их разговор. Как будто одного раздрая под рёбрами было недостаточно. А Ксено не может усидеть на месте, он мелко дёргает плечами, то и дело касается несчастного лепестка, сжимает пальцами простыни и зажмуривается до цветной ряби перед глазами, лишь бы не смотреть на Стэна. Не поворачиваться, не облучать его своим взглядом, не искать виноватых. Не винить его и себя. А Стэн ведёт голой рукой по его волосам, перебирает пряди и нежно-издевательски шепчет почти в самое ухо: –Спроси. Спроси, ведь тебе так хочется знать всё. Спроси, ведь по натуре своей ты так жаден до знаний. Спроси, потому что мне хочется верить, что тебе в действительности не всё равно на меня. Спроси, чтобы подтвердить это. И Ксено спрашивает. Не может не спрашивать, когда до болезненного дорогой сердцу человек издевательски подначивает на это. Не может не спрашивать, когда этот человек в действительности умирает. Не может не спрашивать, когда эти вопросы так нужны, необходимы. –Когда это началось? –Больше, чем тридцать семь столетий назад. –Как ты продержался так долго? –Сигареты, работа и достаточно крепкая психика. –Почему сейчас тебе становится хуже? –Я и так жил с этим дольше положенного. Не может же моё время длиться вечность. –Ты пробовал решить эту проблему? –Нет. Он не спрашивает почему. Акация – цветок сожаления и признания своих ошибок. Эта болезнь – его наказание за неконтролируемые сильные чувства. –Почему ничего мне не говорил? Стэнли садится на кровать рядом, звучно усмехается и выдыхает горький дым прямо в губы Ксено. –Потому что тебе всегда нужно было далеко к звёздам, а я птица низкого полёта. Глаза Уингфилда не сравнимы с чёрной дырой – они и есть две чёрные дыры, что поглощают в себя абсолютно всё: громадные планеты, солнечный свет и всего Стэнли Снайдера целиком. Но он не может видеть в них собственное отражение – эти глаза слишком близко, зрение не фокусируется и мир двоится и плывёт перед глазами, когда сигарета внезапно перестаёт ощущаться привычной горечью на языке, а Ксено касается его лба своим. Проходит не меньше минуты, прежде чем он возвращается в своё изначальное положение, а его губы горят алым огнем сладкой помады, смазываясь и плывя в уголках. Стэн настолько не верит себе и реальности, что не находит ничего лучше, чем сделать то, что он всегда делает в моменты таких потрясений с Ксено: отводит взгляд, прикрывает пушистыми ресницами глаза и неловко шутит. –Неужели успокоился со своими иными галактиками и решил остаться на родной Земле? –Теперь мы знаем, что космос не глух и не пуст. И это не плохо и не хорошо. Но этого знания мне достаточно. А Луну я увидеть успел – и он цепляет своими холодными когтями подбородок Стэна, вновь пачкаясь в яркой помаде. Но это его ничуть не смущает, наоборот: Ксено это будто украшает, делает ещё элегантнее. Они оба тихо и неловко посмеиваются, потому что осознают: дураки. Эгоистичные, поглощённые мечтами и делами, капельку драматичные дураки. Но до неприличия везучие. Потому что всё могло выйти боком. –Ты – не только мои глаза и уши, Стэн, ты и моё сердце тоже. И если ты был на Луне, значит и я там тоже был. Но сейчас я больше всего хочу твёрдо встать на шаткой земной плоскости и быть уверенным, что в завтрашний день я вступлю с тобой. И только посмей сказать мне, что я оказался неправ. Конечно, Стэн ему такого никогда не скажет. Потому что Ксено был прав: никого другого он бы не смог любить так сильно, долго и до сладкого болезненно. Он всегда видел отражения звёзд в глазах Ксено, но никогда не знал, что блеск его собственных глаз сравним для того с сиянием Сириуса. И сейчас он хочет стоять вместе. Так, как это было всегда: все четыре тысячи лет. В уравнении плоскости Ксено Хьюстона Уингфилда есть четыре неизменных коэффициента: свободная наука, бескрайний космос, талантливый ученик и Стэнли Снайдер.