'cause i always see my youth in you

Я никогда и не познаю,

Есть ли в исповеди опасность? Или это память, которая давит,

Как лезвие, на моё горло

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

      Это был очень плохой день.       Мать Абрама напряжена до предела: её руки выпрямлены, локти зафиксированы, а пальцы мёртвой хваткой сжимают руль. Она ведёт машину, держась на милю ниже допустимой скорости. Уже почти час они вдвоём погружены в напряжённое, неловкое молчание, и Абрам нервно грызёт заусенец, пока оба настороженно следят за машинами позади, выискивая возможную слежку за их неприметным Honda Accord цвета шампанского.       Он даже не может винить её за резкость и грубость в поведение. Их рейс из Новой Шотландии в Луизиану был перенаправлен в аэропорт Йигер, и хотя медицинская чрезвычайная ситуация на борту выглядела вполне убедительно, чтобы оправдать экстренную посадку в Западной Вирджинии, не было абсолютно ничего хорошего в том, чтобы оказаться в пределах пятисот миль от Балтимора.       Его мать крайне убеждена, что Мясник следует за ними попятам.       Даже если бы Абрам захотел, он не смог бы переубедить её в этом. Это, без сомнения, слишком опасная дистанция, вне зависимости от того, придётся ли им избавляться от людей отца или нет. Но что-то в их внезапной посадке заставляло её нервничать ещё сильнее, чем когда-либо. Она всегда оставалась напряжена и настороже — такова была суть их жизни в бегах, но на этот раз всё ощущалось иначе.       И это было намного страшнее, если он будет полностью честен с самим собой.       На её лбу проступает нервный пот, и Абрам не сомневается, что её руки были бы холодными и влажными на ощупь, попытайся он дотронуться. Каждое слово, которое она бросала ему с момента приземления их самолёта, было пропитано чем-то запуганно-убеждённым, чем-то настолько инстинктивно первобытным, что у Абрама кожа покалывала от напряжённого предчувствия и внутренней тревоги.       Она звучит так только в тех случаях, когда они прямо на виду у его отца. И тот факт, что за ними явно никто не следит, но она всё равно пребывает в таком ужасе, заставляет всю его эндокринную систему работать на взводе.       После их недавней передряги в Сиэтле в начале этого года они реально не могут позволить себе больше рисковать. Когда она получила пулю в живот, Абрам пережил несколько страшных ночей, отчаянно пытаясь стабилизировать её состояние, дабы жизнь матери больше не висела на волоске. Он поил её большим количеством алкоголя, чтобы извлечь пулю и зашить рану, молясь всем несуществующим богам, лишь бы она пережила внутреннее кровотечение самостоятельно.       Они растратили кучу денег, ресурсов и связей в попытке сохранить ей жизнь.       И спустя три месяца непростого восстановления она всё же выкарабкалась, но порой Абрам, глядя на свои руки, всё ещё видит призрачные следы её крови под ногтями. И поскольку она так явно напугана чем-то, он не позволяет обманчивой тишине их машины, плавно скользящей по шоссе, убаюкать себя ложным чувством безопасности.       Что-то пошло не так.       И Абрам пытается понять, что именно ему не договаривают. Она никогда не рассказывала всю правду, и хотя он привык к её скрытности, это не делало ситуацию менее раздражающей. Даже если бы он набрался смелости спросить, скорее всего, мать просто дала бы ему пощёчину и велела заткнуться, чтобы сосредоточиться на вождении.       Поэтому он сидит молча. Они держатся едва лишь на одном адреналине и остатках топлива, но она отказывается останавливаться, пока между ними и Мэрилендом не будет достаточной дистанции.       К этому времени они уже планировали быть в Луизиане, но вместо этого едут по I-77 шоссе в сторону Шарлотта, Северной Каролины. Неважно, на какой рейс они сядут в ближайшем крупном аэропорту, главное — чтобы он унёс их далеко, далеко отсюда.       Луизиана звучала довольно интересно, но Абрам давно понял, что не стоит возлагать надежды на заранее составленные планы. Их единственный способ, чтобы всё это сработало, — оставаться непредсказуемыми, порой заходя так далеко, бронируя билеты на самолёты и поезда, на которые они даже не собирались садиться. Ведь любая уловка, запутывающая след, усложняет Мяснику задачу по их поиску.       — Новые личности, — резко выплёвывает она, когда чувствует, что между Чарлстоном и их машиной осталось достаточно расстояния. — Кто мы?       Это уже вроде рутины, что они оба хорошо знают к этому времени — создавать новые личности по дороге в очередное место, где они смогут спрятаться и побыть в безопасности некоторое время. В следующий раз, покидая эту машину, они станут совершенно другими людьми, не оставив ни следа от тех, кем были раньше.       Абрам засовывает руку в отделение для ноутбука в дорожном рюкзаке у своих ног и достаёт огнеупорный конверт с кипой бумаг и документов. У них почти не осталось поддельных удостоверений, и именно поэтому она в первую очередь стремилась попасть в Луизиану. По всей видимости, у неё там есть контакт — кто-то, кто не предан Мяснику и кому можно доверить нужную работу.       Почти каждый их шаг осторожно просчитан; пусть стратегия его матери и кажется чрезмерно параноидальной, но именно она до сих пор сохраняла им жизнь, так что Абраму было не на что жаловаться. Он вытаскивает из конверта поддельный паспорт США. Внутри вложены водительские права штата Аризона и фотография, на которой у него карие глаза с чёрными волосами.       — Нил Джостен, — читает он вслух. — Родился 31-го марта. Мне восемнадцать.       — Я?       Второй паспорт и права принадлежат Люси Джостен.       — Теперь ты Люси, — говорит он. Сейчас её волосы грязно-русые, но чёрная краска, которую она использовала для фото, придавала ей болезненный, почти бледный вид на поддельном удостоверении. — Родилась 13-го декабря, 1967. Мы живём в Аризоне.       — Значит, едем навещать родственников, — отрывисто бросает она, выверяя детали. — Совмещённая поездка —  отметить мой день рождения и навестить...       — Твоих сестер, — он заканчивает за неё предложение. — Вы никогда не были особо близки, но у одной из них… в этом году были серьёзные проблемы со здоровьем. Сердечный приступ. Это сплотило нас всех.       — Отлично, Нил. Что ещё?       Первый раз, когда она называет его новым именем, всегда даётся сложнее всего. Оно оседает на нём тяжёлым грузом, заставляя вздрогнуть. Остаётся лишь повторять про себя: «Нил Джостен. Нил Джостен. Я — Нил Джостен».       Нил кивает:       — Последний год или около того мы с трудом сводим концы с концами после смерти отца в автомобильной аварии, — если бы. — Но недавно ты устроилась на вторую работу, чтобы собрать деньги на эту поездку. Посчитала, что воссоединение с семьёй пойдёт мне на пользу, особенно после всего случившегося.       — Это должно быть что-то простое. Не требующее особых навыков, — произносит она задумчиво. — У меня нет ни особых навыков, ни образования. Но и ничего жалкого не надо, лишнее внимание ни к чему. К тому же, в Аризоне невысокая стоимость жизни, что лишь играет нам на руку. Уборщица?       — Можно и горничной, — Нил обдумывает этот вариант. В идеале им нужен был бы компьютер, чтобы посмотреть, какие местные компании есть поблизости. Но пока придётся обойтись чем-то более обобщённым. — Может, дом престарелых? Вряд ли кто-то будет расспрашивать об этом слишком подробно.       Она задумчиво хмыкает:       — Уборка помещений и немного работы горничной на подхвате. Сойдёт.       Он чувствует прилив гордости от её одобрения — ему не всегда удавалось продумать алиби, да и раньше она куда строже критиковала разные идеи. Неясно, действительно ли ему удалось придумать правдоподобную легенду или же она просто слишком напряжена, чтобы спорить, но так или иначе Нил засчитает это как победу.       Следующие полчаса они проводят за детальным прорабатыванием личностей Люси и Нила Джостенов, хотя обычно эта часть легче остального. Тихие, неприметные, без каких-либо запоминающихся черт — такой образ они выбирают чаще всего, что позволяет без труда перемещаться из города в город каждый раз.       В конце концов двигатель машины начинает чихать, и они обмениваются взглядами. Обычно его мать не рискует так сильно, разъезжая на почти пустом баке, но теперь становится ясно, что дальше так им не уехать.       Безусловно, остановка для заправки — это риск, но застрять на обочине дороги — ещё больший.       С явным нежеланием, она сворачивает на ближайший съезд с трассы и подъезжает к хорошо освещённой заправке Exxon, оставляя машину заведённой, пока они на мгновение задерживаются у колонки. Нил знает, что это часть их тактики по выявлению слежки. Они ждут, с колотящимися сердцами, высматривая, не остановился ли так же кто-то из тех, кто держался с ними на одной скорости. Когда никто подозрительный или знакомый не подъезжает к ним рядом, она наконец-то глушит двигатель.       Ведь каждая секунда имеет значение, когда они решаются на временную остановку. Она хватает свою сумку с заднего сиденья и роется в ней, пока говорит:       — Я пойду покрашу волосы в туалете. Заправь машину и захвати нам что-нибудь поесть. Двадцать пять минут, а после сваливаем отсюда.       Нил бросает взгляд на панельные часы: 6:41. Он кивает, и она исчезает внутрь, чтобы привести себя в соответствие с изображением на новом удостоверении.       Путешествия после полёта всегда выдаются чуть более напряжёнными, чем обычно — у них нет оружия, и эта дополнительная уязвимость, сверху на которую накладывается необычная настороженность его матери, заставляет Нила внимательно осматривать каждого, кто попадает в его поле зрения. Он берёт ключи от машины, запирает её, и направляется в сторону магазина.       К счастью, на заправках в этой части страны обычно продаются карманные ножи. Они, конечно, не такие удобные как пистолет, но на безрыбье и рак рыба — нельзя привередничать, когда ситуация вокруг итак далека от идеальной.       Нил замечает в холодильнике довольно приличные на вид сэндвичи, так что первым же делом берёт их — этого хватит на несколько приёмов пищи и даст им время, чтобы как следует скрыться и избавиться от следов. После того как он взял ещё пару вещей, Нил направляется к кассе с охапкой напитков, протеиновых батончиков и сэндвичей. Как и ожидалось, там, под стеклянной витриной, лежат несколько мультитулов и карманных ножей. Нил указывает на самый устрашающе выглядящий из них.       Он, конечно же, расплачивается наличными за еду, ножи и полный бак на третьей колонке.       Когда он выходит, аналоговые часы, висящие над входом, показывают, что прошло всего шесть минут. Он предполагает, что если поспешит, то успеет заправить машину и сделать перерыв, чтобы вытереть с себя нервный пот, который успел накопиться за весь этот стрессовый день.       Неосознанно следуя привычке, Нил осматривается вокруг, заправляя машину. Благо, у машины неплохая экономия топлива — они должны успеть выехать из штата, прежде чем снова придётся останавливаться.       Ничего примечательного на этой заправке нет (к счастью), и он лениво наблюдает, как к колонке рядом подъезжает чёрный, дорого выглядящий седан. Его номерной знак — EA09 02 — не тот, который Нил уже видел сегодня на дороге, поэтому он не обращает на него особого внимания, когда пистолет для заправки издаёт щелчок, сигнализируя о полном баке. Персонализированные номера на машинах на самом деле приносят некоторое облегчение. Ни один из людей Мясника никогда не поехал бы на машине с таким запоминающимся или легко узнаваемым номером.       За те несколько секунд, что Нил тратит на то, чтобы повесить пистолет обратно, он почти промахивается мимо.       Почти, потому что быстрое движение в его поле зрения заставляет Нила инстинктивно поднять голову и встретиться глазами с мужчиной, который только что вышел из машины.       Кевин Дэй, сын экси, смотрит на него в ответ. Сердце Нила — Абрама — Натаниэля — останавливается, как если бы оно вдруг замерло в груди.       И единственное, что удерживает Натаниэля и не даёт ему сорваться в пропасть, — это полное отсутствие узнавания в глазах Кевина. С таким же пустым взглядом он скорее смотрел бы на стену позади, а не на него.       «Не Натаниэль, — напоминает он себе, борясь с инстинктом, который кричит ему бежать; сдерживая себя, чтобы оставаться спокойным, бесстрастным и как можно более незаметным. — Я — Нил Джостен. Я из Аризоны. Я ни разу в своей жизни не встречал Кевина Дэя».       Он пытается убедить себя: вполне возможно, что Кевин ему просто мерещится. Нил почти ничего не скрывает от матери — их жизни слишком тесно переплетены, а личного пространства практически нет, — но Кевин Дэй всегда оставался одной из его самых тщательно оберегаемых тайн. Вполне возможно, что его подсознание просто хочет увидеть Кевина — некий коктейль из одержимости, усталости и бреда, смешавший всё во что-то, чего на самом деле нет.       В конце концов он прекрасно знает, что Западная Вирджиния — дом для «Воронов» Эдгара Аллана. Было бы ложью — даже для себя — делать вид, что он не помнит, как Кевин и Рико смотрели на его отца, разбирающего живого человека по частям.       Бесчисленное количество раз Нил смотрел на кого-то и на ужасающий миг принимал за другого человека. Он видел своего отца в лицах незнакомцев в ресторанах, жестокую ухмылку Лолы в выражение кассиров в супермаркетах, неподражаемую походку Джексона среди толпы на улице...       Но чаще всего он ошибался. Обычно он моргал, забывшись, и только потом вспоминал, что нужно дышать, когда их знакомые черты растворялись в лицах посторонних людей, которых он никогда ранее не видел.       Но не в этот раз.       Мужчина поворачивает голову, чтобы посмотреть на бензоколонку: так, что его лицо оказывается в идеальном свете, и тени исчезают под ярким верхним освещением. Нил видит тёмное пятно татуировки на его скуле. Уверенность обрушивается на него, словно удар от грузовика.       Нил знает лицо Кевина Дэя едва ли не лучше, чем своё собственное, поскольку много лет следил за его публичной жизнью.       Истерично он думает: «Конечно». Сейчас они должны быть рядом с университетом Эдгара Аллана — так почему Кевин не мог бы заправить свою машину, на номерном знаке которой выгравированы первые буквы его университета и номер джерси, здесь?       Нил должен предупредить мать об угрозе, в которой они оказались; нужно уезжать отсюда прямо сейчас. Если у Кевина есть хоть малейший шанс узнать его, то они в полнейшей заднице.       Являлось ли это причиной того, почему она была так напугана?       Нил был так поглощён собственной паникой, что проходит почти целая минута громких ударов сердца, прежде чем он осознаёт: с Кевином Дэем что-то ужасно, страшно не так.       «Не моя проблема», — нервно думает Нил, даже когда замечает панику и отчаяние, отчётливо читающиеся на лице Кевина. У того такой же влажный от тревоги лоб, как у его матери, и он не сдвинулся ни на сантиметр, уставившись на колонку, словно перед ним серьёзнейшая проблема, в которой предстоит разобраться.       Если это ловушка, то весьма запутанная. Нил настолько выбит из колеи из-за появления Кевина, что стал бы лёгкой мишенью, работай тот на Мясника. Но вместо этого лицо Кевина бледное и осунувшееся, а сам он стоит рядом со своей машиной, словно окаменев. Ни оружия, ни малейшего намёка на угрозу — только напряжённые плечи, поднятые до самых ушей, как будто он растерян.       Или, возможно, ранен.       Нил не понимает, как не заметил этого сразу — на лице Кевина отражается явная боль. Его глаза запеленило страдальческое мучение, а не успокаивающее хладнокровие.       И когда Нил всматривается внимательнее, он замечает, что Кевин стоит напряжённо, приняв защитную позу: его левая рука осторожно прижата к животу. Если бы он лёг, то — у Нила не было сомнений — свернулся бы калачиком, словно это единственный способ защититься от травмы, которую он получил.       Они стоят настолько близко друг к другу, что, когда Нил двигается, он улавливает запах крови. Кевин одет в форму «Воронов», словно просто выбежал по-быстрому уладить дела посреди тренировки. И проклятая ткань почти полностью чёрного цвета, скрывая собой любые следы от раны. От этого Нил не может сразу определить, откуда идёт кровь — живот? Рука?       Блять. Это не важно. Не должно быть важно. Это не проблема Нила. Он повторяет это себе снова и снова, но даже в его собственной голове слова звучат неуверенно и фальшиво.       — Ты в порядке? — слышит он свой собственный голос. Это глупо. Безрассудно. И, скорее всего, приведёт к смерти. Но Кевин Дэй ранен, а Нил в состоянии что-то с этим сделать. Его мать вернётся не раньше чем через пятнадцать минут — этого времени должно хватить, чтобы помочь.       — Что? — резко бросает Кевин, сжав зубы до такой степени, что ему наверняка больно. Он звучит сердито, но Нил хорошо изучил его ранее — это больше похоже не на злость, а на напряжённость и агрессию загнанного в угол, раненого зверька.       И тогда его инстинкты самосохранения, видимо, решили взять отгул, потому что Нил спокойно переспрашивает:       — Где ты ранен?       — Я не... — Кевин начинает отвечать скорее интуитивно, но даже не успевает закончить ложь, как его лицо болезненно морщится. С ужасом Нил замечает, как в его глазах начинают собираться слёзы.       Это не тот Кевин Дэй, которого он видел на интервью, очаровывающий всех, кто к нему осмелится подойти. Это не тот Кевин Дэй, бегающий по корту, за которым он наблюдал, пересматривая старые матчи на ESPN по дребезжащим экранам мотельных телевизоров в те редкие часы, когда мать оставляла его одного — договариваться с людьми или искать свой тайник с деньгами. И уж точно это не тот самый Кевин Дэй, которого Нил знал в детстве — надменный, самоуверенный, несущий на плечах наследие Кейли.       Это даже не тот Кевин Дэй, которого помнит Нил — с расширенными от ужаса глазами в тот самый момент, когда его отец превращал живого человека в кровавые лоскуты у них на глазах.       Нет, это что-то определённо новое, и, как бы Нил неохотно признавался себе, что-то интересное. Ему нужно узнать больше.       И у него точно есть время разобраться в ситуации до возвращения матери.       — Ладно, — говорит Нил, слишком поспешно и нервно, чтобы это прозвучало хоть сколько-нибудь успокаивающе. Если Кевин сейчас разрыдается, Нил понятия не имеет, что, блять, ему делать. — Чем я могу помочь?       — Я забыл свой кошелёк, — в голосе Кевина слышится странная отстранённость, будто он сам не мог поверить в такую глупость. Он, вероятно, всё ещё в шоке. Честно говоря, это чудо, что он вообще смог доехать до сюда в таком состоянии и не разбиться по дороге.       Нил скептически поднимает бровь. Его взгляд скользит вниз, оценивая тренировочную форму Кевина — на шортах нет карманов и не видно ни намёка на пистолет, кошелёк или телефон при нём.       — И тебе нужен бензин? — уточняет он.       — Ага, — губы Кевина сжимаются в тонкую линию. — Я… Я найду способ вернуть тебе деньги как только буду в безопасности.       Что, чёрт возьми, это вообще значит? Он сейчас в опасности? Роет ли Нил сам себе могилу, продолжая этот разговор?       Он тяжёло вздыхает, вытаскивает из кошелька сорок баксов и протягивает их Кевину со стороны его доминирующей руки. Это, честно говоря, своего рода проверка. Инстинктивно Кевин должен схватить деньги своей — всем известной — левой рукой. Но вместо этого Кевин вздрагивает так сильно, что даже отшатывается назад, словно избегая не только протянутых денег, но и самого Нила.       Вот дерьмо.       — Твоя рука. — Нилу требуется лишь доля секунды, после увиденной реакции. — Покажи её мне.       — Нет. Я не могу, — Кевин судорожно втягивает воздух, его дыхание сбивается — первые признаки панической атаки. Это, конечно, лучше, чем если бы он просто разрыдался, но всё равно ничего хорошего. Ведь как только Кевин поддастся эмоциям, Нил потеряет все шансы достучаться до него.       — Кевин, — резко говорит Нил. Этого оказывается достаточно, чтобы тот вздрогнул. Нил с удовлетворением замечает, как в его взгляде проявляется ясность. — Что случилось?       — Ты знаешь, кто я, — говорит Кевин, и в его голосе слышится обреченность от осознания.       «И у меня есть примерно минут десять, чтобы разобраться, что с этим делать», — мрачно думает Нил. А вслух говорит:       — Да. И я знаю, что у тебя есть все деньги и связи присущие знаменитостям, но почему-то ты здесь, без кошелька и весь в крови. Дай посмотреть, насколько всё плохо.       Кевин смотрит на него ещё мгновение, упрямо цепляясь за свою гордость, прежде чем в конце концов смиренно сдается:       — Моя жизнь всё равно кончена. Можно и подбросить прессе новый скандал.       Он осторожно отрывает руку от живота, позволяя тусклому свету заправки осветить её.       Нил повидал — и пережил — немало ужасного за свою недолгую жизнь, но от вида изуродованной левой руки Кевина Дэя всё равно перехватывает дыхание.       О боже. Это что, оголённая кость? Даже отец Нила знал, что с такими вещами нельзя обращаться так беспечно, ведь слишком велика вероятность занести инфекцию.       Всё плохо. Настолько плохо, что Нилу стоит просто сунуть ему деньги, найти мать и свалить отсюда к чертям собачьим, не обмолвившись с Кевином больше ни словом. Но вместо этого он цедит сквозь зубы:       — Дай мне свои ключи и садись в мою тачку.       С каждым словом это всё больше ощущается как смертный приговор.       — Что? — Кевин смотрит на Нила так, будто тот спятил. И он, вероятно, прав.       — У нас нет на это времени, — Нил вырывает брелок с ключами из слабой хватки правой руки Кевина. — Я загоню твою тачку на парковочное место. А ты сядешь в мою и будешь там сидеть, пока я разбираюсь, что, блять, делать дальше.       — Я не дам тебе похитить меня, — пронзительно вопит Кевин, и Нил никогда ещё не был так рад тому, что из его голоса исчезла тупая обречённость, уступив место возмущению.       — У тебя есть другой выбор? — грубо парирует Нил, открывая свою машину. — Ты истекаешь кровью и без гроша в кармане. Позволишь мне помочь или нет? Я легко могу развернуться и уйти.       Это явный блеф, но Кевин, вероятно, сейчас на адреналине, чтобы это понять:       — Ты не можешь меня заставить, ублюдок, — огрызается он.       Нил еле сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Ты только что сказал, что твоя жизнь кончена, — пытается он убедить, хоть и практически уверен, что результата не будет. — Так что либо сдашься прямо здесь, на этой гребаной заправке, либо сядешь в машину, и мы поищем способ, как бы тебе выкарабкаться.       Целая вечность проходит, пока Кевин взвешивает свои паршивые варианты. В конце концов, он сквозь зубы бросает:       — Ладно, — звуча абсолютно выбитым из колеи. — Пошёл ты. Ладно.       И когда Кевин забирается на заднее сиденье их угнанной Honda, Нил без лишних раздумий запрыгивает на водительское место в его роскошном седане.       Машина заводится только с третьего раза. У Кевина и вправду закончился бензин, в прямом значение этого слова. Нил переводит рычаг в нейтральное положение, пока двигатель зловеще шумит, и наблюдает, как машина медленно катится к ближайшему парковочному месту. Оказавшись между линиями, он бросает ключи в подстаканник — если кто-то угонит его тачку, то и пусть. Это будет ещё одна вещь, которая отделит Нила и его мать от Кевина и всего этого проклятого штата.       Вот как Нил понимает, что он окончательно влип: решение уже принято, по крайней мере, на подсознательном уровне.       Кевин едет с ними, и плевал он на гнев матери. Нил не может бросить его в таком состоянии.       Когда Нил возвращается к Honda и видит Кевина на заднем сиденье, его желудок нервно сжимается. Его мать придёт в ярость. Возможно, это худшее решение, которое он когда-либо принимал. Но Нил всё равно садится рядом с Кевином, который выглядит так, будто через пару секунд у него начнётся гипервентиляция.       — Я не… не смогу это исправить, — говорит Нил неловко и натянуто, щёлкая брелком, чтобы снова запереть двери. — Но я могу дать тебе что-то от боли. А моя мать, возможно, знает кого-то, к кому мы сможем тебя отвезти.       — Никаких больниц, — выдыхает Кевин, резко бледнея. — Я не поеду в больницу. Я прямо сейчас уйду и пойду пешком, если придётся—       — Никаких больниц, — перебивает Нил. Они точно не пойдут в людное место с парнем, у которого чёртова татуировка на лице. — Найдём что-то... менее заметное.       Он не хочет этого говорить, даже если Кевин и сам прекрасно понимает: ему нужна операция. Реабилитация. Месяцы, а то и годы восстановления, чтобы попытаться вернуть руке прежнюю функциональность.       Его экси карьере конец, и этот факт повис между ними, словно ядовитая миазма.       Но, возможно, Нил всё же сможет предотвратить чёртово заражение. Он расстёгивает один из карманов в сумке матери и достаёт два пузырька, вытряхивая по одной таблетке из каждого:       — Выпей это.       Кевин уставился на него, не двигаясь.       — Да кто ты, блять, такой? — спросил он, будто эта мысль только пришла ему в голову.       — Друг, — цедит Нил. «Идиот. Человек, которого собственная мать разорвёт в клочья через шесть минут». — Пей таблетки. Если бы я хотел тебе навредить, то давно всадил бы нож в брюхо.       Его кумир детства упрямо сверлит взглядом в ответ, будто это не Нил сейчас пытается спасти ему жизнь.       — Не раньше, чем ты скажешь, кто ты такой.       — Никто, — Нил делает последнюю попытку. — Ну же, я знаю, что тебе хреново. Это антибиотик и викодин.       — С чего бы мне тебе доверять? — с отвращением спрашивает Кевин. Он поворачивается к дверце, протягивая единственную рабочую руку к ручке, и Нила почти захлёстывает ужас при мысли, что тот сейчас исчезнет в ночи.       Это точно самоубийство, но Нил всё равно говорит:       — Кевин, постой. Это я. Натаниэль.       Он пытается добавить Веснински в конце, но слово застревает поперёк горла.       Какой бы ответ Кевин не ожидал услышать, точно не этот. Его голова поворачивается так резко, что в любых других обстоятельствах это было бы смешно, а зелёные глаза расширяются до такой степени, что даже в темноте Нил отчётливо видит белок вокруг радужки.       Неверие в его глазах превращается в ужас, что, полагает Нил, вполне справедливо.       Любой, кто когда-либо был рядом с его отцом и обладает хоть каплей здравого смысла, должен реагировать именно так. Но последнее, что нужно Нилу, — это чтобы Кевин сбежал, поэтому он крепко сжимает его плечо, вдавливая глубже в сиденье.       — Я не причиню тебе вреда, — шипит он. — Судя по всему, кто-то уже успел знатно тебя помотать до этого.       — Ты должен быть мёртв, — выдыхает Кевин. Его лицо искажается в бледной гримасе, из-за чего татуировка двойки под глазом выглядит ещё контрастнее. — Или… или это я мёртв, Рико всё-таки прикончил меня—       Рико? С чего бы Рико хотеть убить Кевина? Они же братья, всегда держатся вместе—       Оу.       Нил идиот. Глупо было полагать, что такая бессмыслица, как семейные узы, могла бы удержать кого-то от убийства своих близких. Он слишком хорошо — действительно хорошо — знает, что это не так.       И если первым, кого Кевин назвал, связав с подобным насилием, был Рико, то весьма вероятно, что травма его ведущей руки — далеко не случайность.       Медленно, просчитав все варианты, Нил говорит:       — Если Рико хотел разрушить твою жизнь, сломав тебе руку, то ты уже знаешь, что назад пути нет. Поехали с нами. Это твой лучший шанс выжить.       Громкое бам! чьей-то руки о стекло машины заставляет их обоих вздрогнуть.       Нила едва не выворачивает от тревоги прямо на месте, когда он рывком поднимает голову и видит свою мать, пылающую от ярости. Её волосы всё ещё мокрые, а капли свежей краски стекают вниз.       — Открой блядскую машину прямо сейчас, — рычит она голосом, приглушённым стеклом, но от этого не менее пугающим. На её лице вспыхивает чистый, ничем не сдерживаемый гнев.       Ему так и хочется сказать «нет», запрыгнуть на переднее сиденье и просто уехать. Но даже она этого не заслуживает. Поэтому Нил дрожащими пальцами достаёт брелок и нажимает на кнопку разблокировки.       Она рывком распахивает дверь и без промедления вдавливает предплечье в горло Кевина. Нил хочет возразить против такой жестокости, но у него нет на это права — не после того, как он совершил самую идиотскую ошибку в жизни, раскрыв их личности перед, по сути, совершенно посторонним человеком.       По крайней мере, реакция Кевина полноценно убеждает Нила в том, что его появление никак не связано с Мясником. Ведь если бы он был человеком Натана, то ни за что на свете не позволил бы загнать себя в угол так легко.       — Что это за хрень? — говорит она убийственно тихим голосом.       Кевин Дэй — крепко сложенный, мускулистый спортсмен. В любой другой удачный день не существовало бы ни единого шанса, при котором он мог бы проиграть в физической схватке матери Нила, хрупкой и невысокой.       Но сегодня не самый удачный день.       Он вжимается в подушку сиденья, сдавленно вскрикивая, когда мать задевает его раненую руку. Однако она слишком опытна, чтобы смотреть вниз — ведь это может быть отвлекающий манёвр.       — Мам, — сипло говорит Нил, у которого горло пересохло от паники. — Мам, всё в порядке. Он ранен, у него нет ни оружия, ни телефона. Он не представляет для нас угрозы.       — Не представляет угрозы? — настойчиво повторяет она. — Ты связался с тем, кто знает наши лица, и думаешь, что он не представляет угрозы?       — Прошу, не убивайте меня, — умоляет Кевин, хватая ртом воздух. Теперь он ещё больше похож на загнанного в угол зверька; отчаяние сочится из каждого его слова. — Я не... Я никому не скажу, клянусь, пожалуйста—       Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Если прямо сейчас Нил не сможет разрядить обстановку, то совершенно неизвестно, что может произойти дальше.       Так что в порыве отчаяния Нил делает то, чего никогда раньше не делал: щёлкает самым большим складным ножом, который он когда-либо покупал, и прижимает лезвие к собственному горлу.       — Отпусти, мама, — говорит он: голос хоть и дрожит, но остаётся твёрдым. — Давай сделаем глубокий вдох и подумаем над этим вместе.       Нил никогда раньше не выступал против своей матери подобным образом.       Это до ужаса страшно.       Это до безумия будоражит.       Она бросает на него взгляд полный ярости и предательства, но, к счастью, всё же убирает руку с трахеи Кевина.       — Отдай мне это, — бросает она. Ощутимый гнев заставляет её горло дернуться, на что горло Нила дёргается в соответствие. Лезвие неприятно упирается в кожу. Он сжимает рукоять влажными пальцами, стараясь не пролить кровь.       — Садись на переднее сиденье, — в ответ говорит он, чувствуя, как истерика подкатывает к горлу.       — Чёрт побери, Абрам, — рявкает она, и это имя заставляет их обоих вздрогнуть. — Это тебе не грёбаные переговоры.       За все семь лет в бегах она ни разу не называла его неправильным именем. Ни разу не оступалась, произнеся «Абрам» при ком-то ещё. Нил чувствует, как Кевин сверлит его сторону взглядом. Такое доказательство того, насколько она выбита из колеи, что-то да значит, даже если он пока не понимает, что именно.       — Поехали, — говорит Нил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без лишних эмоций. — Прошло уже двадцать пять минут. Кевин едет с нами.       — Я не... — начинает Кевин. Нил рискует, бросая в его сторону предупреждающий взгляд, и тот сразу замолкает.       Её выражение лица меняется на что-то сложное. Сначала Нилу кажется, что она собирается раскусить его блеф — ударить с такой силой, чтобы оставить без сознания, а потом убить Кевина и выкинуть их двоих отсюда к чертям, но затем она...       Расслабляется.       Делает глубой вдох.       Говорит «хорошо».       Выбирается с пассажирского кресла и открывает дверь со стороны водителя.       Нил и Кевин обмениваются ошеломлёнными взглядами. Даже если Кевин совершенно не знает мать Нила, он не мог не заметить эту резкую смену настроения.       Не может быть, чтобы это было так просто.       — Эм... — начинает Нил, не имея ни малейшего понятия, что сказать. Кевин хватает таблетки, которые он бросил на заднее сиденье ранее, и проглатывает их всухую.       — Заткнись, — резко огрызается она, что, по крайней мере, звучит чуть привычнее. В то же время она заводит двигатель и выезжает с заправки. В животе Нила смешиваются в равных долях страх и облегчение.       О чём она думает?       После они молчат достаточно долго, чтобы обезболивающее начало действовать. Нил замечает, как плечи Кевина расслабляются на самую малость, и что-то внутри него теплеет от осознания, что он помог, пусть даже так незначительно и несущественно.       — Какого чёрта с тобой произошло? — наконец спрашивает его мать, дёрнув подбородком в сторону Кевина.       Нил притих, гадая, скажет ли Кевин им правду.       — Это... — он запинается, сглатывая и бросая взгляд на Нила и его мать. — Вы правда они. Мэри и Натаниэль.       Она смотрит прямо на дорогу, но Нил замечает, как её пальцы сильнее сжимаются на руле. Костяшки стали совсем белыми, будто в них не осталось ни капли крови.       — Нет, — поправляет она. — Мы Люси и Нил Джостены, и с этой секунды ты — кто угодно, но не Кевин Дэй. Я не собираюсь давать тебе второй шанс объясниться  — что ты натворил?       — Ничего я не делал, — огрызается он скорее инстинктивно. По крайней мере, это хороший знак — тот самый огонь, за которым Нил восхищённо наблюдал больше десяти лет, не потух окончательно. Кевин тяжело вздыхает, его плечи опускаются. — Дерьмо. Ладно. Рико сломал мою руку. Не мог смириться, что я лучше него. Мне пиздец. Это ты хотела услышать?       По какой-то причине его мать — Люси, напоминает себе Нил, потому что она только что ясно дала понять, что они не собираются сжигать эти личности даже после всей этой истории с Кевином — вовсе не выглядит удивлённой.       — Насколько всё плохо? — вопрос адресован Нилу. Он понимает, что она на самом деле имеет в виду: смогут ли они сами справиться с этим в гостиничном номере?       Он подавляет инстинктивный страх от её реакции:       — Ганновер, — и тихо бормочет.       Они пересекли дюжину стран в бегах, и со временем у них выработался особый, понятный только им двоим способ общения. Если в каком-то городе происходило что-то серьёзное, ни у одного из них не возникало проблем вспомнить протокол, который им пришлось соблюдать, чтобы выжить.       Когда Нилу было четырнадцать, люди Мясника настигли их в Германии. Он сломал руку, выпрыгивая из машины — тяжёлый открытый перелом, из-за которого им потом пришлось обратиться к подпольному врачу на севере Франции, чтобы тот вправил кость и расправился с начинающейся инфекцией.       Всё было очень плохо, особенно потому, что мама терпеть не могла пользоваться связями Хэтфордов. В Европе она всегда до ужаса боялась, что какие-либо слухи о них дойдут до ушей её семьи.       Она скверно ругается, вскидывая руку, чтобы сжать переносицу в раздражении. Нил съёживается в кресле, зная, что позже она выплеснет свою злость на него.       — Что это значит? — с тревогой спрашивает Кевин. — Вы не можете отвезти меня в больницу. В Западной Вирджинии любой узнает меня сразу.       — Сколько стоит его жизнь? — спрашивает она на уже немецком.       — Сколько придётся заплатить? — морщится в ответ Нил.       Кевин выглядит так, будто хочет возмутиться из-за того, что они переключились на другой язык, но в этот момент что-то трудное для понимания мелькает в его глазах, и он молчит, внимательно за ними наблюдая.       — Я могла бы убить его голыми руками за бесплатно, — говорит она ровным, спокойным тоном, подчёркивая всю правдивость своих слов. — Или мы можем спустить сто тысяч за врача в Чикаго.       Это не должно быть так дорого, но и не выглядит таким простым, чтобы стоить дешевле.       — В чём подвох? — спрашивает он, потому что слишком хорошо знает: ничто не даётся просто так. Если она всерьёз рассматривает вариант использовать одну из своих связей на чёрном рынке, значит, все другие варианты были тщательно взвешаны до этого.       Нил пытается увидеть в этом положительный знак того, что она хочет, чтобы руку Кевина вылечили почти так же сильно, как и он сам. Может, это означает, что со временем она сможет ценить его жизнь и безопасность так же, как ценит жизнь самого Нила.       — Тебе придётся убить врача, прежде чем мы уедем оттуда, — отвечает она. — Сам будешь разбираться. Она не будет лояльна нам.       Ах. Значит, связана с Мясником.       Сейчас мама просит его взвесить жизнь Кевина против жизни неизвестного врача. Нилу хотелось бы верить, что у него есть хоть какая-то моральная планка, которая удержит его от этой сделки с дьяволом, но он достаточно хорошо знает себя.       Как и знает то, что его руки уже по локоть в крови.       — Чикаго, — решает он, и через мгновение его мать сворачивает на ближайший съезд, чтобы развернуться и выйти на северо-западное шоссе. Нил говорит Кевину: — Мы отведём тебя к врачу. Никаких больниц, но всё будет нелегально. Даже так тебе нужно продолжать принимать антибиотики, чтобы предотвратить возможную инфекцию, если мы хотим—       Нил осекается. Он не хочет говорить вслух «сохранить руку», потому что это превратит в реальность то, чего он боится: Кевин больше никогда не сможет играть в экси. В лучшем случае ему удастся вернуть хоть какую-то подвижность ведущей руки.       Если не придётся ампутировать. Только так.       Кевин выглядит словно его вот-вот вырвет. Он ёрзает на сиденье и отворачивается к окну, сжав челюсти от напряжения.       — Ладно, — коротко бросает он. А затем, уже более неохотно: — Спасибо за помощь.       — Тебе понадобится новая личность, — задумчиво произносит Нил. Эта жизнь стала для него настолько привычной, что он чуть было не забыл, что Кевин, скорее всего, не имеет ни малейшего представления, как действовать дальше. В жизни Нила было не так много моментов, когда он мог почувствовать себя экспертом в чём-либо, и что-то внутри него ликует при мысли, что теперь он может научить Кевина существовать в этом новом мире.       — И срезать эту татуировку с лица, — добавляет мать. — Займись этим, Нил. И отдай мне уже этот чёртов нож.       Теперь, когда она находится не на расстоянии вытянутой руки от Кевина, Нил передаёт ей два складных ножа. Кевин бледнеет, наблюдая за их обменом на фоне её последних слов.       — Я не собираюсь трогать его татуировку, — протестует Нил. Его немного ошеломляет то, как быстро и легко он начал ей перечить, но сейчас у него нет времени, чтобы об этом хорошенько задуматься. — Не тогда, когда у него уже есть риск заражения. Мы заедем в аптеку за косметикой и дополнительными пластырями.       Она раздражённо цокает.       — Отличительные метки, — резко говорит мать, и в её тоне ясно звучит осуждение.       В глубине души что-то яростно восстаёт против самой мысли о том, чтобы срезать татуировку с лица Кевина. Он не станет. Просто не станет. И, используя вероятное нежелание Кевина подвергаться такому, добавляет:       — Каждое утро ты будешь наносить макияж, чтобы скрыть её. Без исключений. Мне плевать, если мы — единственные люди, которых ты собираешься видеть. Как только у нас появятся нужные средства, она должна будет исчезнуть с глаз долой сразу же. Иначе… — он кивает в сторону одного из ножей.       — Понял, — Кевин звучит скорее так, будто отвечает сержанту на построении, нежели подростку едва ли его возраста, но и этого достаточно. Что ещё любопытнее — он звучит явно напугано, но не до ужаса.       Это ещё одна вещь, которую стоит отложить в памяти и обдумать позже.       А пока что Нил протягивает ему неприметный пластырь из сумки матери, и Кевин послушно приклеивает его прямо под глаз. Нил замечает, что тому даже не понадобилось зеркало, чтобы наклеить его точно на нужное место.       Это будет настоящая задница — получить поддельные документы для Кевина, теперь когда они отклонились от пути в Луизиану и Северную Каролину. Нил обдумывает это на мгновение, хотя у него начинает возникать что-то похожее на головокружение.       Чёрт побери. Они реально делают это.       Кевин совсем не похож на Нила или его мать, но у них хотя бы одинаковый цвет волос. И его рост всё равно будет выделяться, как бы они ни старались.       — Коричневые линзы, — говорит Нил спустя какое-то время. Это не спасёт их от пристального взгляда — не с такой выраженной, узнаваемой линией челюсти у Кевина и банально привлекательными чертами лица, — но это даст им хотя бы несколько мнгновений, чтобы продолжать оставаться незамеченными. — И, похоже, нам придётся побрить тебе голову.       Он видит, как «нет» появляется на губах Кевина, но, по крайней мере, он оказывается достаточно умён, чтобы не сказать это вслух. Репутация Мясника явно делает свою работу.       Как бы извиняясь, Нил спрашивает:       — У тебя уже есть имя на уме, которым мы можем тебя называть? — хотя бы это он в силах ему предложить.       Кевин молчит так долго, что Нил воспринимает это как знак того, что у него нет готового фальшивого имени. Тогда он начинает перебирать всевозможные варианты, которые сам ещё не использовал до этого.       — Дэвид, — наконец говорит Кевин, так тихо, что это почти переходит на шёпот. — Можете называть меня Дэвид?       Нил кивает. Он никогда не был Дэвидом, так что это не должно стать проблемой.       Его мать — Люси, напоминает себе Нил, укрепляя их личности в сознании — говорит:       — До Чикаго как минимум девять часов. Отдохните парочку, чтобы потом мы могли сменить друг друга за рулём. Больше не останавливаемся.       И он не может не улыбнуться, потому что это странно, по-другому и чертовски опасно, но Нил впервые за годы ощущает приятное волнение. Что-то в этом беспорядке всё ещё не совсем правильное, но он готов засчитать все те маленькие победы, которые ему удаётся урвать с трудом.       Она сказала «мы», в конце концов.

***

      Когда Кевин неизбежно погружается в беспокойный сон, Нил ждёт, что мать сейчас начнет ругать его за глупость. Он знает, что это рано или поздно случится, — что она вцепится ему в руку, накажет тыльной стороной ладони за то, что он сделал что-то настолько безрассудное и идиотское, — но минуты превращаются в часы тревожного молчания.       И всё же она ничего не говорит. Она будто поглощена мыслями, смотрит вперёд на дорогу, как если бы та полностью завладела её вниманием. Единственное, что хоть как-то её выдаёт — то, что она, не останавливаясь, выкурила полпачки сигарет, к едкому запаху которых Нил давно привык, что уже даже не замечает.       Нил не уверен, что хуже: наказание настигнет его, когда он этого не будет ожидать, или что, по какой-то неизвестной причине, оно вообще может не прийти.

***

      Как ни странно, Кевин выглядит всё так же хорошо с побритой головой и карими глазами.       Нил прищуривается, бросая на него обвинительный взгляд. Клочки волос лежат в раковине, пока Нил сжимает в руке одноразовую бритву. Кевин оценивающе смотрит на своё отражение в зеркале дешевого мотеля, с любопытством проводя неповреждённой рукой по голове. Его лицо выглядит странно без отличительных черт — Нил купил шесть тональников различных брендов и четыре оттенка консилера, чтобы проверить, какой из них лучше перекроет татуировку. К счастью, двое из них справились с задачей просто волшебным образом.       — Я не похож сам на себя, — говорит Кевин, хотя в этом и была — ещё бы! — вся чертова суть.       Нил продолжает пытаться обращаться к нему Дэвид в своей голове, отчаянно стараясь не назвать его настоящим именем вслух, но, несмотря на все усилия, у него не получается. Кевин это Кевин. Есть некоторые всемирно известные истины, которые невозможно изменить, и, по какой-то причине, разум Нила решил, что это одна из них.       — Это никого не обдурит надолго, — говорит мать Нила, как всегда оптимистично. Но, честно говоря, её сложно винить за паранойю, особенно учитывая, что Кевин — своего рода местная знаменитость. Иллинойс всё ещё находится в пределах университетского округа «Воронов»; их команда по экси играет вместе с «Красными птицами» несколько раз за сезон.       — Это всё, что мы можем сделать, — Нил смахивает с воротника Кевина несколько прилипших волосков, испытывая при этом странное чувство в животе. Всё это до сих пор кажется нереальным — касаться Кевина и ощущать под пальцами твёрдые, непоколебимые мышцы, подтверждающие, что это не нелепая галлюцинация. И, что ещё хуже, Кевин, похоже, совершенно не против позволять ему это делать и дальше.       Хотя номер в мотеле был забронирован на всю ночь, они не задерживаются в нём дольше необходимого. Нил и его мать по очереди принимают душ, смывая с себя всю грязь долгой поездки, а Кевин тем временем сидит на кровати, не сводя глаз со своей изуродованной руки.       По крайней мере, кровь перестала идти, хотя Нил слишком хорошо знает, что пульсирующая боль, должно быть, затмевает собой всё остальное.       Когда они наконец чистые и переодетые, а Кевин выглядит хоть немного иначе, чем раньше, все садятся в новую машину — ту, которую мама угнала и оставила заведённой у их номера, пока Нил заканчивал с Кевином.       Следующие несколько часов будут непростыми.       Кевину, скорее всего, потребуется операция, а это значит, что Нил и его мать будут уязвимы, пока врач будет проводить её. Единственный плюс во всей этой ситуации — доктор будет слишком занят, чтобы немедленно сообщить кому-либо об их личностях и местоположении.       Тем не менее, они готовят несколько запасных планов. На всякий случай у матери Нила есть глушитель сотовой связи, чтобы блокировать любые возможные сигналы, пока Кевина оперируют. Кроме того, Нил чувствует себя куда увереннее с оружием при себе — спасибо тебе, Walmart, за лёгкость в покупке — и с осознанием того, что его мать, по крайней мере временно, действительно старается помочь Кевину.       Когда они подъезжают к ряду ничем не примечательных домов, мать Нила морщится и глушит двигатель:       — Не облажайтесь, — предупреждает она их обоих.       Нил и Кевин идут внутрь одни; судя по всему, есть немалый шанс, что врач узнает его мать с первого взгляда, поэтому она остаётся позади, пока Нил оценивает обстановку. Снова его охватывает странное чувство — насколько сильно всё изменилось за такой короткий промежуток времени. Шесть месяцев назад она бы ни за что на свете не отправила бы его в настолько опасную ситуацию одного.       Нил кивает и выходит из машины, оставаясь рядом с Кевином. Они никогда не обмениваются чем-то таким банальным, как «я люблю тебя», но перед тем, как направиться к двери определенного дома, он на мгновение задерживает взгляд на холодных, стальных глазах матери.       — Без имён, — бормочет он Кевину на ухо в качестве напоминания. У них и так осталось слишком мало документов, чтобы разбрасываться ими, а чем меньше они говорят, тем меньше шансов, что их голоса запомнят или опознают.       Он стучит четыре раза, нервно сглатывая, пока они ждут снаружи.       Дверь открывает мужчина, которого Нил никогда раньше не видел, хотя это мало что значит. Он огромный и чрезмерно накаченный — определенно из-за интенсивных весовых тренировок, стероидов или и того, и другого.       Его род занятий очевиден с первого взгляда.       Нил придаёт своему лицу нейтральное выражение:       — Доброе утро, — говорит он, будто невзначай поправляя рюкзак на плече. — Мы записывались на десять?       Телохранитель врача внимательно осматривает их обоих. Его взгляд задерживается на раненой руке Кевина с явным профессиональным интересом. Спустя мгновение он оглядывает улицу за их спинами, а затем жестом велит войти внутрь.       Когда дверь за ними захлопывается, Нил подавляет начинающуюся дрожь. Гостиная выглядит обманчиво обычной: вельветовый диван стоит напротив выключенного телевизора. Нил задаётся вопросом, появлялись ли в новостях репортажи о исчезновении Кевина. Они так долго были в дороге без доступа к телевизору или интернету, что теперь оставалось только гадать.       — Без оружия, — грубо говорит охранник, протягивая ладонь в ожидании. — Это нейтральная территория.       Послушно, Нил передаёт пистолет из переднего кармана своего пальто. Но после напряжённого молчания в ответ, он вздыхает и достаёт один из ножей из кармана, тоже передавая его.       Пока всё шло по плану.       — Твоё?       Кевин вздрагивает, когда понимает, что телохранитель спрашивает об его оружии.       — Я не… — начинает он неуверенно, скашивая неопределённый взгляд на Нила. — Я ничего не ношу.       — Он чист, — подтверждает Нил. «И вот-вот потеряет сознание на операционном столе, — думает он. — Что, чёрт возьми, он сможет сделать? Побороть наркоз и перебить всех вокруг?»       Но даже он понимает, что такие шутки лучше не произносить вслух.       Мужчина ведёт их через переднюю комнату, и плечи Нила едва заметно расслабляются, когда дом становится всё более похожим на медицинское учреждение по мере их продвижения внутрь. Он запоминает планировку, отмечая двери, ведущие в гараж и во двор, а также обращает внимание как на декор, так и на медицинские приспособления.       Целые книжные шкафы заставлены разнообразными принадлежностями и инструментами, аккуратно разложенными в стопки и контейнеры с запакованными стерильными инструментами в них.       Телохранитель останавливается у входа в открытую спальню, где стоит больничная каталка, выглядящая особенно пустой.       — Операционная дальше по коридору, — объясняет он с таким видом, будто говорить по-английски для него невероятно сложно. — Переоденься в это… — он кивает в сторону сложенного больничного халата, — и скоро кое-кто придёт, чтобы поставить тебе капельницу.       Впервые Кевин выглядит так, будто наконец осознаёт, что всё это происходит на самом деле. Когда охранник уходит (хотя Нил подмечает, как тот всё ещё остаётся начеку — он явно хорошо подготовлен), Кевин в панике оборачивается к нему:       — Я не смогу это сделать, — шипит он тихо. — А если они меня убьют?       Сейчас у них реально, реально нет времени на то, чтобы Кевин начал задаваться вопросами и всё переосмысливать.       — Ты уже по уши в дерьме, — резко отзывается Нил. — Если упустишь этот шанс, то скорее всего единственным способом выжить с такой травмой будет ампутация. И это в лучшем случае. Так что надевай чёртов халат. Мы тратим на это кучу денег.       Морщина на лбу Кевина углубляется от слов Нила.       — Может, нам стоит пойти в настоящую больницу…       — Нет. Это не вариант. Да, всё это нелегально, но это не значит, что они не профессионалы. Если ты сейчас откажешься, я не могу гарантировать, что… что у тебя вообще появится другая возможность.       Его мать точно не будет к ним снисходительна, если они уйдут отсюда ни с чем.       Кевин выглядит ужасно взбешённым, когда резко стаскивает с себя рубашку и раздевается, чтобы надеть больничный халат. Нил вежливо отводит взгляд, одновременно замечая большое окно, скрытое за плотной шторой. Хмм. Возможно, ещё один потенциальный путь для входа или выхода.       Спустя несколько мгновений после того, как Кевин забирается на каталку, из-за угла коридора появляется невысокая, ничем не примечательная женщина.       — Здравствуйте, — говорит она таким же нейтральным тоном, как и её телохранитель.       Он улавливает едва слышное напевание, доносящееся из конца коридора, и этот голос явно не принадлежит мужчине у входа. Значит, в доме как минимум трое человек.       Нил кивает в знак приветствия.       — Доброе утро, — говорит он. — Мой друг готов.       Возможно, Кевин так раздражён ещё и потому, что уже несколько часов ничего не ел. Когда мама связывалась с врачом, чтобы договориться об этой срочной операции, та упомянула, что перед наркозом лучше быть на голодный желудок.       А операция Кевину точно понадобится — в этом нет никаких сомнений.       Женщина проходит мимо Нила и начинает осматривать травму Кевина, задавая ему базовые вопросы о боли и подвижности. Через несколько минут появляется высокий мужчина в голубом медицинском халате, неся в руках странную металлическую коробку с ручкой, белый квадратный блок и ноутбук.       Нил уже собирался спросить «что за чёрт?», как мужчина (возможно, медбрат?) смущённо опускает голову и говорит:       — Портативный рентген-аппарат. Обычно их используют ветеринары для крупных животных — так гораздо проще, чем возиться со стационарной машиной.       Что интересно, но именно этот аппарат заставляет Кевина облегчённо выдохнуть. Возможно, в его представлении доктора чёрного рынка ассоциировались с сомнительными, нелегальными препаратами и подпольными операциями, но тот факт, что ему сейчас сделают рентген руки, — а вместе с ним, возможно, дадут ответы и настоящее лечение — заметно его успокоил.       Они укладывают руку Кевина на белый блок и набрасывают на себя свинцовые фартуки, делая несколько снимков под разными углами. Нил наблюдает, как изображения почти мгновенно передаются на ноутбук. Все сосредоточенно смотрят на экран. Нил, конечно, не особо разбирается в том, как именно должны выглядеть кости человека изнутри, но даже он прекрасно понимает, что они точно не должны выглядеть так. Или быть… такими сплющенными.       Врач несколько минут внимательно изучает снимки, а затем поворачивается к Нилу:       — Всё хуже, чем вы описывали, — открыто говорит она. — Я смогу это исправить, но придётся повозиться с сухожилиями и костями. Было бы гораздо проще, если бы мне позволили вставить пару фиксирующих штифтов в эти пальцы, но я понимаю, что это не вариант. Сто пятьдесят.       Губы Нила сжимаются в тонкую линию. Чёрт. Мама будет недовольна. Но даже если их обманывают, он понимает, что это лучшая ставка.       — Сто пятьдесят, — соглашается Нил. К счастью, они предвидели возможное изменение цены.       Он сбрасывает рюкзак с плеч, расстёгивает молнию и показывает стопки банкнот внутри. Затем, не говоря ни слова, вытаскивает из кармана ещё две пачки денег, перетянутые резинками, и добавляет их в кучу.       Когда он протягивает ей рюкзак, она окликает:       — Эдвард! Оплата.       Телохранитель — Эдвард, хмурится про себя Нил — появляется в дверном проёме. Он передаёт ему рюкзак, стараясь не думать о том, насколько становится сложнее убить кого-то, когда знаешь его имя.       Она кивает, пока мужчина проверяет деньги, и берёт с ближайшей полки несколько принадлежностей для капельницы.       — Не волнуйся, — говорит врач, и её голос становится чуть мягче, когда она обращается к Кевину. — Реабилитация не будет болезненнее, чем то, что ты уже чувствуешь сейчас.       Прекрасно. Именно этого Нилу не хватало — осознания, что она ещё и добрая, понимающая женщина, помогающая тем, кто в беде. Нил изо всех сил старается не слушать её, пока она подготавливает Кевина к операции. Когда его наконец готовятся увозить, Нил пытается приободрить его улыбкой.       — Проснёшься, и всё будет вновь в норме, — говорит он, надеясь, что это звучит хоть капельку обнадёживающе.       Кевин выглядит встревоженным, пока его катят по коридору. По крайней мере, скоро он отключится и ничего не будет чувствовать. Медбрат, перед тем как уйти вслед за ними, объясняет, что его задача — следить за Кевином под наркозом и помогать в сложной работе с сухожилиями и костью.       Это зрелище обещает быть довольно жёстким даже по меркам Нила, который повидал немало.       Нил ждёт четыре с половиной часа, прежде чем врач наконец выходит — вспотевшая и явно вымотанная.       — Всё прошло хорошо, — говорит она, не дожидаясь его вопросов. — Его рука заблокирована от локтя и ниже, так что боль должна быть терпимой хотя бы ближайшие двадцать четыре часа. Но я дам вам обезболивающее на потом, когда эффект пройдет, а также антибиотики. Признаков инфекции не было, и всё тщательно обработано, поэтому можете не волноваться насчёт этого поверх остального.       Нил машинально кивает. Каждое её слово словно тяжёлый камень, опускающийся всё глубже в его желудке.       — Спасибо, — говорит он, чувствуя, как горло сжимается от этих искренних слов. — Вы сделали для нас больше, чем можете себе представить.       — Дайте знать, если вам что-нибудь ещё понадобится, — отвечает она, проводя рукой по лбу.       Медбрат выкатывает Кевина в инвалидном кресле и передаёт Нилу бумажный пакет с лекарствами и распечатками упражнений для реабилитации, которые Кевин должен будет выполнять, когда пойдёт на поправку.       Ладони Нила слегка вспотевшие от напряжения, когда он аккуратно кладёт пакет Кевину на колени, берётся за ручки кресла и катит его к выходу.       — Спасибо, — хрипло говорит Нил, подходя к порогу. — Я сейчас вернусь с креслом. Мы ценим то, что вы позволили его использовать.       Он выходит из дома врача и везёт Кевина к их машине.       Мама молча подходит, сразу же принимаясь помогать. Они аккуратно пересаживают Кевина на заднее сиденье и пристёгивают его, чтобы он не завалился слишком низко. Затем она бросает на Нила многозначительный взгляд.       Он кивает.       Каждая секунда, пока он катит пустое кресло обратно к дому, кажется бесконечной. Сердце гулко стучит в груди, особенно когда Эдвард почти уважительно кивает ему и протягивает оружие — магазин и пистолет раздельно.       — Твои вещи, — говорит он.       — Ваше кресло, — отвечает Нил. — Куда его поставить?       Когда Эдвард отворачивается, указывая жестом в конец коридора, Нил бесшумно закрывает за собой входную дверь и вытаскивает второй пистолет из-за пояса. Глушитель уже прикручен, и он не теряет ни секунды, наводя оружие на первую цель.       Никто не должен узнать о том, что здесь только что произошло.

***

      В идеальном мире Кевин мог бы восстанавливаться в больничной палате.       Но в жизни Нила никогда не было ничего идеального. А теперь, когда Кевин стал частью его жизни, ему тоже приходится быть втянутым во всё это дерьмо. Их цель — добраться до Северной Дакоты, где они втроём смогут затаиться в гостиничном номере на первые несколько дней восстановления Кевина. Но сначала им нужно до туда доехать.       Это обещает быть интересной поездкой.       Кевин приходит в себя от наркоза рывками: его зелёные глаза затуманены, веки тяжёлые, но он всё же умудряется моргать, пробираясь к осознанию реальности.       Нил терпеливо сидит рядом на заднем сиденье, пока его мать ведёт машину, и внимательно следит за каждым его движением, словно хищник. Кевин шевелится, приваливаясь к дверце и окну, держа руку прижатой к животу — она замотана в бесконечные слои марли.       — Н... не болит, — бормочет Кевин растерянно, перед этим несколько раз беззвучно шевеля губами, прежде чем наконец заговорить. — О-на… Её больше нет?.. Неееет, они что, отреза—       — Нет, — торопится прервать Нил. Он понимает, что после всего пережитого, наверное, стоило бы быть помягче, но этот жалкий, беспомощный Кевин выглядит настолько комично, что Нил едва сдерживается, чтобы не улыбнуться. — Всё прошло хорошо. Они заблокировали нервы на руке, чтобы ты не чувствовал боли.       — Ох, — Кевин какое-то время тупо смотрит на него, словно разобрать его слова даётся сложнее, чем переплыть сквозь мелассу. Затем он шмыгает носом… и тут же разражается слезами. — Я хочу к маме.       Господи, боже мой. Он всё ещё упорот в хлам от наркоза.       Брови Нила взлетают чуть ли не к волосам от такого, и он говорит:       — Эм. Зачем?       — Она всегда знает, что делать, когда... когда я сломан, — настаивает Кевин, его голос срывается на рыдания, пока он пытается податься вперёд к Нилу. Ремень безопасности резко блокируется, вжимая его в сиденье, но он продолжает извиваться, словно жук, приколотый к пенопласту. — Позови её. Пожалуйста?       — Хорошо, — успокаивает Нил, неловко похлопывая Кевина по плечу. Это уже за гранью всего того, с чем он мог бы справиться. Мама тоже не особо помогает, сидя спереди, так что теперь ему нужно попытаться успокоить эту лужу беспорядка в лице бывшего спортсмена самостоятельно. — Ладно, я пойду схожу за ней. Но сперва можешь немного успокоиться? Расслабишься, и она скоро подойдёт.       Кевин вытягивает шею в сторону Нила.  Благодарность на его лице настолько явная и очевидная, что она совершенно не соответствует всему тому, что Нил знал о его характере.       — Спасибо, — шепчет он, облегченно, пока слёзы катятся по щекам.       Испытывая необъяснимый приступ вины, Нил встряхивает одну из бутылочек с таблетками и говорит:       — Эй, твоя мама просила, чтобы ты это выпил. Сделаешь это для меня?       Кевин слабо всхлипывает и кивает.       — Она скоро придёт? — спрашивает он шёпотом, будто они делятся секретной информацией.       — Да, Кевин, — отвечает Нил. Его внезапно накрывает усталость: тяжесть сегодняшних убийств и неожиданная наивность на лице Кевина давят одинаково сильно. — Да, она будет через минуту.       Нилу приходится по одной подносить таблетки к губам Кевина, чтобы тот их принял. Он старается не задумываться о том, как это может выглядеть со стороны; Кевин с расслабленными чертами лица и беспричинным доверием позволяет Нилу поднести к его губам бутылку с водой, чтобы запить таблетки. Его кадык двигается вверх-вниз, когда он послушно следует команде Нила и глотает, а несколько капель скатываются по уголку его приоткрытых губ.       По какой-то причине почувствовав волну смущения, Нил стирает влажные капли с его губ большим пальцем. Это простая вежливость — помочь ему, пока он всё ещё в таком состоянии. Только и всего.       Он думает, что на этом всё. Что Кевин снова отключится и проспит до самой границы штата, но… в жизни Нила никогда ничего не бывает идеально.       Кевин роняет голову прямо на руку Нила, которая всё ещё покоится у него на плече, и он в полном недоумении наблюдает, как тот потирается подбородком о его костяшки.       Он что… зарылся в пальцы Нила?       Совершенно сбитый с толку, Нил медленно разворачивает ладонь вверх и зачарованно смотрит, как Кевин тянется к ней, словно цветок, раскрывающийся к солнцу. Будто тот бессознательно жаждет физического контакта — даже от кого-то настолько жалкого, как Нил.       Глаза Кевина медленно закрываются, когда Нил чуть крепче прижимает ладонь к его острому подбородку в мгновение абсолютной слабости.       И вот в чём дело: Нил действительно больше не уверен, кто из них двоих сейчас не в себе — Кевин, решивший, что в Ниле можно найти утешение, или он сам, позволивший этому случиться?       Спустя несколько секунд он отдёргивает руку и пару раз встряхивает ею, но это никак не помогает избавиться от странного ощущения в груди, будто тепло от лица Кевина вплавилось в его кожу.

***

      Когда Кевин снова погружается в прерывистый сон, мать Нила спрашивает:       — Оно того стоило?       Деньги? Или кровь, что теперь на его руках?       Или и то, и другое?       — А скольких людей убила ты, чтобы спасти меня? — вместо ответа спрашивает Нил, сжимая челюсти. Если уж сравнивать жизни, то он почти уверен, что его собственная стоит меньше, чем те, что остались позади.       — Это другое, — огрызается она. — Ты мой сын.       Тепло борется с неуверенностью в его груди. Все те люди тоже были чьими-то детьми. Но он не позволяет себе задумываться об этом слишком долго; для Нила уже слишком поздно пытаться оспорить выбор, который они оба сделали, чтобы выжить. Он отворачивается, наблюдая, как их машина пожирает милю за милей тёмного асфальта, освещённого лишь редкими фарами встречных машин.       — Он не знает, — наконец говорит Нил, потому что это бремя единственное, что он готов нести самостоятельно. Кевин уйдёт из этой истории, испытывая благодарность к врачу, которая спасла его руку, так и не узнав о её ужасающей судьбе. — И никогда не узнает.       Мать презрительно фыркает.       — Ты не делаешь ему одолжение, пытаясь оградить от реальности.       Нил это понимает. Просто… он хочет, чтобы у Кевина оставался шанс выбраться из всего этого живым. Это глупая идеалистическая мысль, особенно учитывая, что, вовлекая Кевина в их дела, он делает его уязвимым перед теми опасностями, к которым они с матерью давно привыкли.       И тут Нил с запозданием осознаёт, о чём она на самом деле спрашивает. Стоит ли Кевин того, чтобы разрушить наши планы? Стоит ли он полной и необратимой смены динамики между нами?       Обижает ли её то, что Кевин завладел всем его вниманием?       — Я не собираюсь извиняться, если ты на это рассчитываешь, — говорит он, скрещивая руки и глубже оседая в кресле.       — Мы не сможем покинуть страну с ним, — резко подмечает она.       Нил снова считывает подтекст. Его мать никогда не была особо откровенной, но, к счастью, у него есть годы опыта в общении с ней.       — Ты уже слишком многое в него вложила, чтобы теперь делать вид, будто тебе наплевать, — мрачно говорит он. — Пара поддельных паспортов — это капля в море по сравнению с остальным.       Её губы поджимаются, на лице проступают едва заметные морщины.       — А когда у нас закончатся деньги, потому что я не рассчитывала на ещё одного блядского человека в планах?       Он точно не знает, сколько денег она припрятала, но их аскетичный образ жизни явно позволил растянуть запасы ещё больше. Раздражённый, Нил откидывает голову на подголовник. Он напоминает себе, что именно её прагматичность позволила им зайти так далеко, даже если временами она доводит его до белого каления.       Нил недовольно вздыхает.       — Нам ведь только держаться, пока он не сдохнет, — тихо говорит он.       Его мать мгновенно напрягается. Она ненавидит любое упоминание о его отце — и этот раз не исключение. Её рука взмывает к нему и тут же отдёргивается так быстро, что Нил слышит звонкое шлёп! ещё до того, как чувствует удар. От неожиданного, но мощного удара, нанесённого под неудобным углом, его бросает в ступор. Лицо начинает гореть от острой, режущей боли.       На языке вспыхивает медный привкус — зубы врезались во внутреннюю сторону щеки.       — Не смей, — рычит она, её дыхание сбивается, в голосе прорывается паника, — никогда больше произносить нечто подобное. Я тебя вообще ничему не научила? Ты хоть что-то понял о выживании?       — Прости, — рассеянно отвечает Нил, замолкая, когда разум уносит его далеко за пределы этой машины. Он сворачивается в кресле, прижимая неповрежденную щёку к холодному стеклу бокового окна, словно это поможет унять жгучую боль от удара.       Больше она не произносит ни слова. Часами.

***

      В следующий раз, когда они останавливаются заправиться, Нил украдкой проверяет журналы, висящие внутри крошечного магазина при заправке. Сам не знает, чего именно ожидает: увидеть лицо Кевина, расклеенное по глянцевым обложкам с кричащими заголовками?       Звезда экси Кевин Дэй пропал из университета Эдгара Аллана? Сына Кейли Дэй похитил какой-то парень, с которым он виделся всего раз?       Но, по итогу, он не видит ничего даже отдалённо связанного со спортом. Даже свежий номер «Sports Illustrated» отдал обложку какому-то рандомному футболисту. В каком-то смысле он испытывает облегчение, хотя остаётся вопрос: почему «Вороны» до сих пор не подняли шумиху и не объявили Кевина в розыск?       Стоит спросить у него при случае, наверное.       Нил расплачивается за бензин и заодно берёт для матери новую пачку сигарет, после чего направляется обратно к машине. Скоро им придётся заехать в продуктовый, но он знает, что мать не захочет задерживаться настолько, пока они не доберутся до Северной Дакоты и не сменят машину хотя бы дважды.       Его челюсть широко разевается в зевке как раз в тот момент, когда мать открывает дверцу.       — Ты за руль, — бурчит она, выходя из машины. — Мне нужно пару часов поспать.       Нил без слов принимает этот своеобразный жест примирения, пересаживаясь на водительское место.       — Я могу вести, если надо, — раздаётся хриплый голос с заднего сиденья. Кевин говорит с явной сонной хрипотцой, и, по какой-то неясной причине, у Нила по спине пробегает дрожь.       Нил не привык к тому, что кто-то ещё существует в их мирке, и это явно делает что-то странное с его мозгом. Он встряхивает головой, чтобы прийти в себя, и наконец отвечает на предложение Кевина:       — Сейчас у тебя в крови, наверное, 50% опиатов, — говорит он. — Пожалуй обойдусь.       — Я не совсем бесполезен, — настаивает Кевин, явно задетый. — Как я могу помочь?       — Сходи в туалет, если надо, — предлагает мать Нила. — У тебя три минуты.       Кевин пару секунд щурится на неё, а потом кивает:       —Ладно. Сейчас вернусь.       — Эй, — перебивает Нил. Он постукивает по своему лицу, указывая на место, где у Кевина набита татуировка. Из-за всех этих попыток устроиться поудобнее и унять боль, тональный крем размазался, обнажив тёмные линии под ним.       Понимая, что с одной рабочей рукой Кевину не справиться, Нил смягчается. Он достаёт из кармана пластырь, аккуратно снимает защитную плёнку и передаёт его.       Кевин послушно клеит его себе на скулу здоровой рукой.       И когда Кевин, пошатываясь, поднимается на ноги и направляется к магазину, Нил ожидает, что его мать скажет... хоть что-то.       Не извинение, конечно. Скорее, осуждение всего этого плана по спасению Кевина. Горькое замечание о том, как Нил вечно действует наобум и однажды это погубит их обоих. Но она молчит, не отрывая взгляда от колонки, пока топливо заливается в бак.       По крайней мере, у Кевина хороший внутренний таймер — он возвращается ровно в тот момент, когда насос издаёт щелчок.

***

      Они добираются до Фарго без происшествий. Похоже, что наткнуться на Кевина действительно было нелепым стечением обстоятельств — их никто не преследовал, перестрелка не началась.       Бывало, Нила и его мать встречали куда хуже.       Вопреки всему, она оплачивает неделю в мотеле. Это совершенно неожиданная доброта, особенно по мере того, как действие блокады нервов сходит на нет, а лицо Кевина становится всё более бледным и напряжённым от боли. Возможность спать на настоящей кровати, вероятно, окажется одним из самых важных факторов его выздоровления.       Они отдыхают по очереди, следя за машинами и прохожими из-за занавешенных окон их номера. Когда Нилу выпадает дежурство, пока его мать и Кевин спят, он испытывает странное чувство гордости, наблюдая за потенциальной угрозой тем, кто теперь находится под его защитой.       В эти тихие часы, когда слышно только ровное дыхание спящих, Нил позволяет себе задуматься, как легко он привык к Кевину. Хотя прошло всего несколько безумных дней, несмотря на много, много миль, которые они преодолели, ему уже кажется привычным оглядываться через плечо, чтобы убедиться, что Кевин всё ещё рядом.       Что это говорит о нём, интересно? Нил всегда знал, что его увлечение карьерой Кевина Дэя граничит с болезненной одержимостью. Он потратил бесчисленные часы на этот странный, почти постыдный культ поклонения, помня слова матери, сказанные ещё в самом начале их бегства: «Ты больше никогда не будешь играть в экси. Любуйся издалека — или не любуйся вовсе».       Теперь Кевин так близко, что это кажется нереальным. Если Нилу никогда больше не суждено испытать захватывающий адреналин игры на плексигласовом корте, то возможность просто дотянуться и коснуться Кевина должна быть ему достаточной.       Он не настолько наивен, чтобы думать, что Кевин когда-нибудь посмотрит на него так, как он сам уже начинает смотреть на него. Но это неважно. Быть рядом с ним таким образом всё равно лучше, чем ничего.       На третий день, после того как они все проспали в общей сложности часов по двадцать, Кевин, похоже, окончательно приходит в себя после наркотического тумана. Пока мать Нила ушла в ближайший магазин пополнять запасы, Нил наблюдает, как Кевин беспокойно меряет шагами комнату.       — Даже не короткая пробежка по периметру мотеля? — раздражённо спрашивает Кевин, сверля Нила взглядом.       — Даже не короткая пробежка по периметру мотеля, — подтверждает Нил. А жаль, потому что сам он сейчас тоже с радостью побегал бы. Но правила матери нерушимы: когда её нет, Нил не должен выходить из комнаты или открывать дверь кому бы то ни было.       — Мне просто нужно размять ноги, — возражает Кевин. Похоже, он неправильно понимает слова Нила, потому что пытается добавить: — Я не буду перенапрягаться.       — Неважно, — Нил лениво обводит рукой небольшую комнату. — Если тебе так хочется размяться, сделай пару приседаний. Мы не сдвинемся с места, пока мама не вернётся.       Кевин смотрит на него с презрением, но ему явно не хватает мастерства, чтобы заставить Нила изменить своё решение. Единственное, что тот чувствует, глядя на него, — слабое развлечение.       Чтобы отвлечь его от очередной бесполезной попытки бунта, Нил спрашивает:       — Если бы ты мог собрать свою команду из всех нынешних игроков НССА, кого бы ты выбрал и почему?       Это выбивает Кевина из колеи, но ненадолго. Его брови хмурятся, а потом он начинает загибать пальцы на правой руке:       — Жан — один из лучших защитников, тут даже обсуждать нечего…       Нил устраивается поудобнее, слушая и готовясь допрашивать его насчёт каждого выбора, завороженный компетентной сосредоточенностью на лице Кевина, пока тот говорит.

***

      Вечером, пока его мать принимает душ, Нил поворачивается к Кевину и спрашивает:       — Куда ты собирался идти?       Он сам не знает, что побуждает его задать этот вопрос именно сейчас, пока её нет рядом. Просто… кажется, что это что-то личное, что Нил не особо хочет, чтобы она услышала.       Кевин выключает звук на трансляции игры экси, которую смотрел по телевизору в мотеле. Мать Нила ненавидит, когда он смотрит игры, боясь, что Нил увидит хотя бы половину матча и решит бросить всё ради позиции защитника. Но это один из лучших способов успокоить Кевина (и заставить его замолчать).       — К моему отцу, — тихо говорит Кевин. В его голосе сквозит мечтательность. — Я подумал, что… у него хорошая репутация. Возможно, он бы принял меня.       — Я не знал, что ты вообще знаешь, кто твой отец.       — Он тоже не знает.       На этих словах Нил смеётся.       — И что, ты просто собирался заявиться к нему на порог, истекая кровью?       Кевин вспыхивает от ярости и смущения, злобно сверля его взглядом. Нилу это нравится слишком сильно, и, осознав это, он отводит глаза, уставившись на заглушенную трансляцию, пока его собственные щёки не перестают гореть.       — Он хороший человек, — настаивает Кевин.       — Планка, — Нил качает головой, почти ошеломлённый тем, что нашёл кого-то своего возраста, с кем может шутить об этом, — просто ниже плинтуса.       Они оба замолкают, вспоминая единственные образцы отцовских фигур в их жизни — Натан Веснински и Тэцудзи Морияма не внушают особого доверия.       Кевин хочет рассказать ему. Нил понимает это, иначе тот уже давно бы оборвал разговор. Может, Кевина тоже захватывает сам факт их возможной связи. Может, если бы Нил когда-нибудь набрался смелости наклониться ближе и спросить, не хочет ли Кевин—       Нет. Бесполезная мысль. Он отбрасывает её и снова сосредотачивается на разговоре.       — Кто он?       Кевин молча указывает на экран телевизора.       Нил нахмуривается, растерянно следя за игрой несколько секунд. Повтор матча: «Лисы» Пальметто против «Черепах» Бельмонта.       — Тренер «Лисов», — шепчет Кевин, наблюдая, как один из нападающих в ярко-оранжевой форме с глухим звуком влетает в плексиглас после жёсткого столкновения с защитником в зелёном. Нил морщится, чувствуя отголосок боли. — Дэвид Ваймак.       О. Это звучит... смутно знакомо. Нил вспоминает, что Ваймак был одним из лучших друзей Кейли Дэй. А «Лисы» — что-то вроде благотворительного проекта, если память ему не изменяет. Их тренер собирает потерянных и проблемных игроков, которых остальные команды Южного округа безжалостно громят на корте.       Его губы невольно дергаются в усмешке, когда он осознаёт, откуда взялось имя, которым он и его мать называют Кевина.       — Ты бы отлично вписался, — признаёт Нил. Он кивает в сторону экрана, где двое Лисов сначала ссорятся на словах, а затем переходят к прямой перепалке. — Смотри, ты упустил шанс стать их боксерской грушей.       Кевин пинает его по ноге, попадая прямо в голень. Нил низко ругается, а Кевин фыркает:       — Отвали. Я бы мог забить очко их всей команде одной правой.       Запоздало он вздрагивает, будто действительно забыл о своей травме до этого момента. Нил прикусывает щёку, сдерживая победную усмешку, готовую вырваться наружу.       — Даже их сумасшедшему вратарю? — спрашивает Нил, отвлекаясь от очередного накатывающего приступа тревоги насчёт руки Кевина. Да, это звучит правильно. Он помнит, как вырезал газетную статью про единственного человека, отказавшегося от контракта с «Воронами», а потом сжег её одноразовой зажигалкой, пока мать не успела заметить.       Кевин фыркает:       — Он никогда не играет больше половины матча. Забить столько голов, чтобы они не смогли отыграться, было бы проще простого.       Нил сдаётся и позволяет улыбке расползтись — это практически признание того, что Кевин не смог бы забить ему. Видимо, Эндрю Миньярд действительно внушает страх.       Их разговор прерывается, когда из ванной выходит его мать, прищуривается и велит выключить телевизор. Кевин послушно выполняет команду, а Нил переворачивается на бок, прижимая к себе это новое знание, словно только что разгоревшийся огонёк.       Дэвид Ваймак, значит?       Это похоже на тайну, которую знают — нет, разделяют — только он и Кевин.

***

      На предпоследний день их пребывания в мотеле Кевин, собравшись с духом, позволяет Нилу сменить повязки. Это будет первый раз, когда он сам увидит свою рану после операции, хотя Нил уже менял бинты, пока они были в дороге, когда Кевин был в основном под кайфом.       Нил предлагает ему дешёвую текилу в качестве утешения, но Кевин яростно мотает головой и говорит:       — Нет. «Вороны» не пьют.       Что ж, справедливо. Если Кевин хочет встретить этот момент с ясной головой, Нилу остаётся только уважать его выбор. К тому же, спрашивать, является ли он всё ещё Вороном, сейчас кажется неуместным, поэтому Нил прикусывает язык.       Его мать ушла в местную библиотеку собирать информацию и ресурсы, чтобы наметить их следующий маршрут. Такое продуманное планирование — редкая роскошь, и сейчас она использует этот момент тишины, чтобы заложить чёткий курс.       Нил осторожно разматывает слои марли, обёрнутые вокруг руки Кевина. Яркий свет в ванной резко выхватывает из тени его кожу, открывая шрамы под медицинским пластырем и повязками. Нил удерживает его запястье, стабилизируя руку, пока продолжает свою работу.       — Ох, — тихо выдыхает Кевин, словно из него выбили весь воздух. Чёрные нити швов тянутся вдоль его пальцев и пересекают костяшки, кожа под ними сморщенная и потемневшая. Нил вынужден признать: зрелище пугающее. Но вместе с тем — впечатляющее. Рука снова выглядит как рука, а не кровавое месиво из оголённых сухожилий и костей. Отёк почти спал, и теперь пальцы уже не похожи на толстые, лиловые сосиски.       — Выглядит неплохо, — говорит Нил. — Нет признаков инфекции, а швы куда аккуратнее, чем тот бардак, который мама творила на мне швейной иглой.       — Это не похоже на комплимент, каким бы ты его себе не представлял, — огрызается Кевин, но его колкость звучит пусто и неубедительно. Всё его внимание приковано к руке — он неуверенно подносит её ближе к лицу, разглядывая швы.       Нил позволяет ему это, хотя внутри всё кричит спросить про подвижность пальцев. Сможешь ли ты снова держать клюшку? — слишком жестокий вопрос, даже для него.       Он включает тёплую воду и ждёт, пока она нагреется.       — Пусть немного подышит, — говорит Нил. — Промоем с мылом, а потом оставим открытой до вечера.       Кевин кивает, но не двигается. Медленно, с явной смесью дискомфорта и изумления на лице, он пробует пошевелить каждым пальцем левой руки. Все они, хоть и неуверенно, но слушаются его команду.       — Можно? — спрашивает Нил, не в силах скрыть волнение. Он подносит свою ладонь к руке Кевина, складывая три пальца вместе, чтобы тот попробовал схватить их.       После секундного колебания Кевин подчиняется, медленно поднося большой и указательный пальцы к руке Нила. Это занимает мучительно долгие минуты, — накапливает ли он силу, мотивацию или уверенность? — но он делает это.       И у него получается.       — Чёрт, — выдыхает Нил, чувствуя, как Кевин сжимает его пальцы левой рукой. — Окей, охринеть, да, стой, не перегибай, но, Кев, это просто офигенно—       Нил не собирался называть его по прозвищу, но всё же краснеет, когда оно срывается с губ, осознавая, что они, блять, держатся за руки, и он явно перешёл границы. Единственное, чего ему хочется в этот момент, — это выдернуть руку из пальцев Кевина, но его травма ещё слишком свежа, чтобы обращаться с ней так грубо.       Нил уже открывает рот, чтобы пробормотать извиняющееся прости, но Кевин его опережает:       — Всё нормально, — говорит он, чертовски довольный, ослабляя хватку. Его лицо озаряет крошечная улыбка. Он слишком рад своему потенциальному восстановлению, чтобы позволить Нилу со своими тупыми чувствами испортить этот момент. Господи, спасибо.       Когда Кевин размыкает пальцы, Нил чувствует себя эгоистом за то, что жалеет об этом. У них не было особого выбора, кроме как сблизиться за последние несколько дней, но Нил всё ещё хочет—       Он даже не знает чего. Хочется больше. Столько, сколько Кевин готов ему дать.       — Я могу тебе помочь? — спрашивает Кевин с чертовски самодовольной ухмылкой, и только спустя несколько секунд Нил осознаёт, что всё это время пялился на его губы.       — Да, — сипло отвечает он, подавленно. — Заткнувшись нахрен.       Мэри снова и снова предостерегала его от девчонок. Влюблённость — это слабость, он знает, а путаться в подобных эмоциях — значит стать лёгкой мишенью. Но она никогда не говорила что-то про парней.       Никогда не объясняла, как справляться с тем, что Кевин Дэй смотрит на Нила вот так.       — Нам нужно обработать твои швы, — говорит он, надеясь, что Кевин поймёт намёк и выйдет из этого странного пузыря напряжения, пока звук бегущей воды наполняет неловкую тишину.       — Нил, — говорит Кевин таким тоном, который Нил не может расшифровать.       Он перебивает:       — Это мой косяк. Я просто задумался.       Потому что он не может вынести того, что Кевин скажет дальше.       «Прости, но ты уродлив, и я никогда не заинтересуюсь тобой таким образом. Не смотри на меня этим отвратительным взглядом. Ты же не думал всерьёз, что я позволю тебе снова меня коснуться?»       Но, вопреки ожиданиям, ничего из этого не происходит.       Что действительно происходит, так это то, что Кевин хватает Нила за предплечье правой рукой и тянет его ближе. Нил, совершенно не готовый к атакующим действиям со стороны Кевина — что, конечно, невероятно глупо, ведь он прекрасно знает его грёбаную статистику в экси: этот человек — легендарный спортсмен, а Нил просто потерял бдительность, пока тот приходил в себя, — врезается в его широкую грудь.       — Спасибо, — говорит Кевин, нарочито благодарно, наклоняя голову, чтобы оставить поцелуй на щеке Нила.       Нил невнятно бормочет что-то, пока его сердце яростно колотится в рёбрах. Всё это кажется нереальным, и он уверен, что стоит ему моргнуть, как реальность снова хлынет на него, сметая этот мираж. Чтобы не разрушить иллюзию, он сосредотачивается на одном — на том, как чувствовался этот короткий миг, как мягко коснулись его кожи губы Кевина.       — Ты выглядишь так, будто вот-вот откинешься от сердечного приступа. Это просто поцелуй. У нас в Гнезде так постоянно делают.       — Да пошёл ты, — без злости отвечает Нил. В Эверморе у них, может, и приняты такие вещи, но он — не Ворон, и Кевин это прекрасно знает.       Это другое. Это должно быть другим.       В головокружительном недоверии Нил приподнимается на носках и, в порыве какой-то безумной самоуверенности, наносит ответный удар — целует Кевина в щёку.       — Кстати, пожалуйста. Но мне бы больше понравилось, если бы ты поблагодарил меня, вернувшись, наконец, на этот чёртов корт.       Кевин смеётся. А потом замирает, будто сам не ожидал, что Нил может его так развеселить. Возможно, они оба сейчас под воздействием эйфории, вызванной надеждой на выздоровление Кевина, потому что Нил позволяет себе кривоватую улыбку в ответ — вместо того, чтобы тут же возненавидеть себя, как это случилось в прошлый раз, когда он попытался поцеловать девушку из Канады.       Он не чувствует себя готовым обсуждать их поцелуи — ни один из них. По крайней мере, не сейчас. Кевин, к счастью, будто читает его мысли, переключаясь обратно в режим вечно жалующегося засранца, к которому Нил, к своему раздражению, уже успел начать взращивать симпатию.       — Рука болит, как дрянь. Каждая часть пульсирует.       Нил благодарно закапывает все свои несвоевременные чувства поглубже.       — Конечно, болит. Тебе как раз пора принять ещё одну таблетку. Давай сначала обработаем это дело, а потом, может, найдём посмотреть что-нибудь стоящее.       — Там нет ни единого матча по экси или исторической документалки, я уже проверил, — хмурится Кевин, пока Нил намыливает его руку. Нил очень, очень старается сосредоточиться на этом деле, вместо того чтобы снова совершить что-то импульсивно-глупое. — И вообще, смотреть там больше нечего.       — На 32-м канале идёт марафон «Секретных материалов», — предлагает Нил, хоть и понимает, что это заведомо проигрышный вариант — Кевин ненавидит всю научную фантастику и считает её пустой тратой времени. Но Нилу сейчас нужно хоть какое-то бегство от реальности. У него нет ни сил, ни заветного уединения, чтобы как следует осмыслить, что вообще значит этот момент близости.       Он включает случайный эпизод, но продолжает следить за Кевином краем глаза. Телевизор становится лишь фоновым шумом — его внимание приковано к Кевину, который сосредоточенно изучает швы на своей руке.       Нил делает вид, что не замечает, как в его голове на повторе прокручивается поцелуй Кевина.       — Что вы собираетесь делать с Морияма? — спрашивает Кевин.       Вопрос вырывает Нила из его размышлений, и совершенно ему не понятен.       — Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает он. Нил уже давно не думал о Морияма — их существование было всего лишь фоном для ужасов, творимых его отцом.       Но почему-то эти слова задевают Кевина. Он резко дёргается, и его расслабленность мгновенно исчезает, уступая место откровенному испугу. Челюсть подрагивает, будто он не может подобрать слова, прежде чем хрипло выдавить:       — Подожди, ты не знаешь? Как ты можешь не знать?       По коже Нила пробегает холодок.       — Почему нам вообще нужно что-то делать с Морияма?       — Она тебе так и не сказала, — осознаёт Кевин. — Всё это время скрывала от тебя. Как ты думаешь, почему ты бежишь, Натаниэль?       Нил вздрагивает от этого имени. В один миг всё доверие, которое они только что выстроили, рушится; и если Кевин называет его Натаниэлем, ничего хорошего это не предвещает.       — Ты уже знаешь, — говорит Нил, чувствуя, как внутри него поднимается холодный, удушающий страх. — Потому что мой отец хочет убить нас обоих. Нам пришлось сбежать.       Кевин смеётся, но в этом звуке нет ни капли веселья. Это горький, сломленный смешок.       — Как глупо. Ты такой глупый. И я тоже. Слушай, да мы уже мертвецы, если ты совершенно не готов к сокрушительному весу семьи Морияма, что вот-вот обрушится на нас.       — Кевин, что это значит? Что ты знаешь?       Нил почти каждый день своей жизни чувствует, что тонет. Его мать всегда скрывала от него информацию — куда они направляются дальше, с кем она говорит по телефону, кто звонит ей, сколько у них осталось денег, почему она так яростно против его увлечения экси…       Но сейчас всё кажется куда более, более серьёзным. Это не просто очередная деталь, которой он пока не удостоился. Судя по реакции Кевина, Нил в корне неправильно понимает всю свою жизнь.       — Мясник работает на Морияма, — наконец говорит Кевин. — Твой отец — правая рука лорда Кенго. Они управляют целой преступной империей, о существовании которой, блять, видимо, твоя мать не удосужилась тебе рассказать.       Что?       — Подожди, — выдавливает Нил. Каждое последующее слово Кевина словно вбивает гвоздь в саму основу его существа. — Подожди, что?       — Для них я — собственность, и они ненавидят терять свои вещи. Как ты думаешь, почему они тратят столько ресурсов, чтобы выследить тебя? Ты был — и остаёшься — слабым звеном. Угрозой железному контролю лорда Кенго над его людьми. Натан должен был доказать свою преданность, пожертвовав единственным сыном, и он не просто провалил это задание — ты всё ещё жив. Ты выставляешь их на посмешище одним своим существованием.       Мир вокруг Нила сдвигается куда-то влево, словно выбивая почву из-под ног. Он быстро моргает, втягивая рваный, дрожащий вдох, пытаясь переварить слова Кевина. У него даже нет роскоши анестезии, которая могла бы затуманить мысли или приглушить острый, панический ужас от осознания сказанного. Кевин — не лжец, не такой, как он и его мать; у него нет причин обманывать Нила.       Тот день, когда он, Рико и Кевин играли вместе. Это ведь было не просто трое детей, играющих в экси, да?       — Когда мы встретились, — Нил начинает неуверенно.       Кевин кивает.       — Это был просмотр. У тебя было два дня, чтобы завоевать расположение Хозяина и доказать, что ты будешь для него достойным подарком. Если бы ты не оказался стоящим, твой отец убил бы тебя сам.       Кровь в жилах Нила застывает. Он не хочет спрашивать, но ему нужно знать:       — И как я справился?       Кевин пожимает плечами на это:       — Мы никогда и не узнаем. Твоя мать забрала тебя на второй день.       Каждое воспоминание Нила за последние восемь лет смещается, перекручивается в нечто новое и леденящее душу. Всё приобретает пугающую, но неоспоримую логику, не так ли? Его мать, которая категорически запрещала ему снова приближаться к экси. Её абсолютная паника, когда они оказались в Западной Вирджинии. То, как его отец все эти годы будто бы обладал бесконечными ресурсами и людьми, чтобы выслеживать их.       О боже.       Кевин прав: они все уже мертвы, если не смогут что-то придумать.       Инстинктивно Нил хочет поговорить с матерью, даже зная, что она не сможет его утешить — точно не в этом. Он заставляет себя подавить подступающую панику, повторяя это снова и снова. Это одно из самых трудных испытаний в его жизни — загнать свой страх в угол, превратить его во что-то, с чем можно справиться.       — Мы должны держать это в секрете. Не говори ей, что я знаю, — умоляет Нил. — Я... я что-нибудь придумаю. Но она никогда мне не рассказывала, а я был просто счастлив, что мы сбежали. Не задавал вопросов, хотя она всё равно бы не ответила. Мы можем оставить это между нами? Хотя бы пока?       — Зачем мне это делать? Твоя неосведомлённость угробит нас обоих, — резко отвечает Кевин. Человек, что всего несколько минут назад поцеловал его, исчез без следа. Теперь он выглядит таким же испуганным, как и сам Нил.       — Просто... всего пару дней. Пожалуйста?       Кевин пристально смотрит на него, выжидая.       — Пару дней, — наконец соглашается он после затяжной паузы. — Но я имею право знать ответы. Это и моя жизнь тоже.       Слава богу. Уступка Кевина даёт Нилу немного времени, чтобы разобраться с тем, что, чёрт возьми, вообще делать с этой информацией.       Почему его мать никогда не рассказала ему об этом?       Неужели он действительно настолько не заслуживал её доверия?

***

      Нил просыпается посреди ночи от звука тихо открывающейся двери. Инстинктивно он сохраняет ровное дыхание, медленно и бесшумно двигаясь, чтобы достать пистолет из-под подушки.       Он оценивает ситуацию: справа слышит мягкое, ритмичное дыхание Кевина. Слева, где должна быть его мать, звука нет, но это не значит, что и её самой там нет. В конце концов, мама Нила умеет быть поразительно тихой, когда того захочет.       Постепенно он открывает глаза и наклоняет голову, чтобы осмотреть обстановку, направляя пистолет в сторону открытого пространства комнаты.       Там никого нет — только Кевин, крепко спящий на второй кровати, но какое-то шестое чувство неприятно покалывает Нила. Гораздо важнее то, что его мать больше не рядом.       Нил выдыхает. То, что мама вышла из комнаты, вариант куда предпочтительнее, чем если бы кто-то пробрался к ним посреди ночи.       Вот только—       Почему она ушла именно сейчас? Что она делает?       Он не станет тешить себя иллюзиями — его мать уже проделывала нечто подобное раньше. Но с недавними словами Кевина, всё ещё свежими в памяти, Нил не может отделаться от мысли, что ему нужно выяснить, в чём дело. Поэтому он осторожно выбирается из кровати, держа пистолет в одной руке — свободно, но наготове (на всякий случай, убеждает он себя) — и приближается к двери.       Прижав ухо к холодному металлу двери мотеля, он ничего не слышит. Заглянув в щель между занавесками, тоже ничего не замечает. Значит, если он действительно хочет получить ответы, ему, похоже, придётся выйти из комнаты.       И — возможно, вопреки здравому смыслу, — он выходит.       Нил может быть импульсивным, но он не собирается полностью терять голову. Поэтому он натягивает ботинки, берёт кошелёк и прячет пистолет в карман худи, в котором заснул. Напоследок он бросает взгляд на Кевина, который спит как мёртвый и так не любит пробуждение в любом его проявлении, после чего бесшумно выходит из номера мотеля.       Оказывается, беспокоился он зря: его мать сидит на водительском сиденье в машине, прижимая телефон к уху и быстро говоря о чём-то. Увидев Нила, она расширяет глаза, а её рука тут же тянется к двери, чтобы запереть ту.       Чёрта с два.       Нил быстрым взглядом окидывает пустую парковку, пока шагает к машине, с облегчением отмечая, что в этот час здесь никого нет. Его мать сверлит его взглядом, резко тыкая пальцем в сторону их номера сквозь лобовое стекло.       Но, движимый смесью истерики и усталого раздражения, Нил отрицательно качает головой. Не в этот раз. Он пробует ручку двери со стороны пассажирского сиденья, хотя и так знает, что она заперта и не откроется.       Каждая секунда, пока она остаётся на линии, кажется ещё одним гвоздем в крышку гроба, очертания которого Нил только начинает представлять. Она явно что-то задумала, и ему нужно вмешаться как можно быстрее.       Часть его кричит о самосохранении, о том, что стоит подчиниться её требованиям, ведь она сделала так много, чтобы сохранить ему жизнь, но—       Всё остальное в нём кипит от злости.       — Открывай, — рявкает он, испытывая странное чувство дежавю — отзеркаленной сцены на заправке, когда он впервые наткнулся на Кевина.       В глазах его матери вспыхивает убийственный огонь — очевидный знак того, что она вот-вот снова ему откажет. Но терпение Нила внезапно лопается.       Он достаёт пистолет и многозначительно указывает на окно. Постукивая рукояткой по стеклу, Нил начинает отсчёт, показывая пальцами: Пять. Четыре. Три. Два.       Его мать сквозь зубы выкрикивает отчётливое проклятие и открывает дверь. В тот же момент он успевает уловить конец её фразы: «—ейшие извинения», прежде чем она сбрасывает звонок. Она не даёт ему и секунды, чтобы заговорить первым, сразу же переключая на него всё своё внимание, когда шипит:       — Какого хрена ты творишь?       — Могу задать тебе тот же вопрос, — парирует он, скользя на пассажирское сиденье. Голос дрожит совсем чуть-чуть. Каждый его инстинкт орёт, что перечить ей — худшее, что он мог бы сделать; не существует ни одной реальности, в которой она не накажет его за это. Но если уже придётся терпеть боль, то хотя бы стоит попытаться вытянуть из неё правду.       — Я пытаюсь спасти твою неблагодарную жизнь, — яростно бросает она, проводя рукой по волосам. Пальцы застревают в спутанных чёрных прядях. — Возвращайся в комнату, сейчас же. Это тебя не касается.       Её слова — сплошное противоречие. Нил сжимает челюсти, готовясь к предстоящему спору.       — С кем ты говорила?       — Абрам, — его имя звучит хлёстко, словно удар кнута. — Я не буду повторяться. Живо. Иди. Вовнутрь.       Он не может просто уйти, не тогда, когда она явно что-то от него скрывает. И если она не собирается делиться подробностями, то ему придётся давить до тех пор, пока что-то не сломается.       — Нет. Я считаю, что имею право знать то, что явно напрямую касается меня.       — Не имеешь, — резко бросает она. — Чем меньше ты знаешь, тем будет безопаснее.       Это та же пластинка, что она крутит годами. Она твердит, что его неведение — необходимая часть их жизни в бегах, потому что он моложе, менее опытен, а значит, слабое звено. Уязвимый. Тот, кто полностью зависит от неё, чтобы выжить.       И на протяжении нескольких лет Нил, в общем-то, склонен был ей верить. Но теперь, когда появился Кевин и он узнал об империи семьи Морияма, Нил начинает уставать от вечного нахождения в темноте.       — Я больше не ребёнок, мам. Ты не можешь продолжать скрывать от меня всё это дерьмо.       В его словах столько же мольбы, сколько приказа — если бы она впустила его в это, хоть даже на немного, возможно, он смог бы помочь нести весь тот груз, что она тащит на своих плечах в одиночку. Если бы она просто была с ним честна, он бы смог помочь.       Но вместо того чтобы успокоиться и попытаться объяснить, она взрывается.       И хотя у Нила было уже достаточно опыта, чтобы предвидеть это, он всё равно вздрагивает, когда она резко бросается через центральную консоль и со всей силы бьёт кулаком ему в ключицу.       — Мам! — выдыхает он, застигнутый врасплох её внезапной, яростью подпитанной атакой. Его парализует не столько боль, сколько чистая сила, вложенная в каждый удар.       Что-то внутри него вспыхивает, даже когда он инстинктивно сжимается от боли её костлявых кулаков, вдавливаясь в ткань сиденья.       Она практически воет, подчёркивая каждое слово ударами:       — Ты прервал самый важный звонок в нашей грёбаной жизни, Абрам! Мне что, выбить из тебя эту внезапную бунтарскую дурь?!       — С кем ты говорила? — повторяет он, повышая голос, чтобы перекричать сквозь её гнев, даже когда зажмуривает глаза, пытаясь переждать шквал ударов. — Это были Морияма?       Этого хватает, чтобы её рука замерла, но в ответ на его настойчивый вопрос она вцепляется в его плечи и начинает трясти его.       — Откуда ты… — требует она, тревога прорывается сквозь слова, прежде чем она осекается. — Кевин. Какие враки он успел тебе наплести?       — Думаю, он сказал мне правду, мам.       И вместо того чтобы поддаться панике, Нил ощущает странное спокойствие, пока её пальцы вдавливаются в его кожу, оставляя будущие синяки. Ничто из того, что она с ним делает, никогда не сравнится с тем чувством страха и ужаса, когда его пытал Натан. Нет, её насилие всегда было всего лишь инструментом, чтобы держать его в узде — напуганным, покорным, послушным.       Нил всегда безропотно следовал каждому её капризу, почти не жалуясь. Он верил, что она действует в его интересах, и подчинялся её указаниям, потому что она уже не раз вытаскивала их из самых безнадёжных и опасных ситуаций. У него нет ни тени сомнения, что всё, что она делала, было продиктовано её убеждённостью в том, что это — лучший возможный вариант.       Только материнская любовь могла дать ей силы спрятать его от жестокости Мясника — и от Морияма, у которых, что ещё труднее представить, власти и влияния даже больше, чем у его отца.       Но… Нил начинает сомневаться в её методах. Так не может продолжаться вечно; он не думает, что кто-то из них выживет, если что-то не изменится.       Глубоко вдохнув, Нил прижимает ладони к груди матери и резко отталкивает её назад.       — Скажи мне, — требует он, пока она всё ещё пребывает в полном, абсолютном шоке. — Зачем ты говорила по телефону?       Его мать смотрит на него с неверием. Должно быть, она что-то считывает с его лица, потому что её голос срывается на ядовитое, ошеломлённое:       — Неблагодарный маленький ублюдок. Ты думаешь, что знаешь лучше меня? Что продержался бы хоть грёбаную секунду без меня?       — Зависит от обстоятельств, — отвечает он, чувствуя, как сердце яростно колотится, будто пытается вырваться из груди. — Зачем ты звонила Морияма?       — Чтобы спасти твою жизнь, — всё же настаивает она, и в её голосе проскальзывает отчаяние. — Ты хочешь правды? Думаешь, что достаточно взрослый, чтобы выдержать эту грёбаную правду? Отлично. Ты наткнулся на идеальный инструмент, с помощью которого мы наконец сможем выторговать нашу свободу. Я обсуждала условия.       Что?       Нет.       Оцепеневшими губами Нил выдыхает:       — Ты не можешь.       Он звучит как упрямый ребёнок. Но—       Только не Кевин.       Его мать презрительно ухмыляется и шипит ему в лицо:       — Я могу делать всё, что захочу, неблагодарный щенок. У тебя никогда не хватало духу на настоящую работу — не думай, что я не замечала твои жалкие ночные кошмары после Чикаго. Ты бы до сих пор лежал под ножом у своего отца, если бы не я.       На мгновение Нил забывает, как дышать — паника слишком реальна, слишком всепоглощающа. Где-то на задворках сознания он понимает, что она делает — пытается запугать его, заставить отступить. Возможно, это даже сработало бы, если бы речь шла только о нём. Но она совершила ошибку, втянув в это Кевина.       — Они не согласятся на сделку, — пытается он, мысли несутся вихрем. Его мать всё это время планировала сдать Кевина, не так ли? — Кевин ранен. Он не стоит наших жизней.       — Ты мыслишь слишком мелко, — с усмешкой говорит она. — Лорда Кенго волнуют деньги. Как думаешь, сколько он потерял, позволив твоему отцу тратить их бездумно, только чтобы в итоге он провалил нашу охоту? Вот в чём твоя тупость, Абрам. Ты не умеешь видеть всю картину целиком. Что делает Мясник с деньгами Кенго? Спускает их впустую. А что сделала я? Исправила его провальную инвестицию и вернула её владельцу с хорошим лицом. Это простая сделка. Разве ты не хочешь свободы? Не хочешь, чтобы твой отец прекратил охоту, уверенный, что мы мертвы?       Конечно, хочет. Это всё, о чём он когда-либо мечтал — сразу после смерти Натана. Но его мать снова приняла решение за него. И снова ошиблась.       Пока она говорит, в его голове звучит единственная, абсолютная истина: Нил не стоит жизни Кевина.       Нил никогда не будет стоить жизни Кевина.       Нет.       — Ты не можешь, — говорит он. — Ты не станешь. Я не позволю тебе.       Он уже убивал ради Кевина, а она всерьёз думает, что он смирится с тем, чтобы отдать его? Отправить обратно к людям, которые сломали ему чёртову руку?       Он отказывается.       Кевин уже сделал самое сложное — ушёл из Гнезда и вернул себе свободу, вырвавшись из-под гнёта семьи, которая считает его не более чем вещью. И Нил ни за что не будет частью заговора, что отправит его обратно.       Если это цена его свободы, то ему она не нужна. И Нил всегда знал слабость своей матери, хотя раньше и не думал использовать её против неё самой. Всё, чего она хочет, — чтобы он выжил, не так ли? Она готова на всё, лишь бы он остался жив.       Что ж, Нил может этим воспользоваться.       — У тебя нет выбора, — рычит она. — Слишком поздно отступать. Кенго уже знает.       — Согласен, — говорит Нил. — Действительно, уже слишком поздно отступать. Но Кевин и я уже обсудили свой собственный план, мама. И ты сама научила меня всему тому, что нужно знать о побегах и том, как оставаться в тени. Так что как насчёт такого — ты звонишь ему обратно и вы пересматриваете эту грёбаную сделку. Или мы сбежим. А ты не сможешь нас остановить, и больше никогда нас не найдёшь.       Это не совсем ложь, но достаточно близкая. С момента, как Кевин рассказал ему о своём отце, мысль о Пальметто, Южной Каролине вертелась в голове у Нила нон-стоп. А теперь, когда он произносит эти слова вслух — пусть даже их разговоры с Кевином не совсем соответствуют реальности, — что-то внутри него окончательно встаёт на своё место. Что-то, о чём он до этого момента даже не подозревал.       Осознание бьёт Нила прямо в грудь.       Он больше не хочет так жить. Да это и не жизнь вовсе, верно? Годы, проведённые в страхе, постоянное бегство и оглядывание через плечо — всё это оставило на нём свой след. Прятаться в тени — единственный способ выживания, который он знал. Но должен же быть и другой путь. Если они смогут сделать из Кевина медийную личность, дать ему публичную платформу и привлечь к нему внимание, которое удержит его вне досягаемости Морияма, это может поставить его мать в тупик.       Нил вернётся к ней тогда и только тогда, когда безопасность Кевина будет полностью обеспечена.       На этот раз он готов к ярости матери.       — Я вырублю тебя к чертям прямо сейчас, ты, несносный мальчишка! — визжит она, и одна её рука тут же взлетает, пытаясь схватить его и привести угрозу в исполнение.       Он вздрагивает, уворачивается от её хватки и рывком открывает дверь, почти спотыкаясь на выходе из машины. Она яростно цепляется за его сиденье, пытаясь перебраться вперёд и схватить его, но Нил не теряет времени — он пятится назад, неловко, спотыкаясь, но отдаляясь от неё.       — Оставь нас в покое! — кричит он, и его слова гулко разносятся по парковке. Это безрассудно — быть таким громким, таким заметным, — но адреналин бушует в крови, и он уже изо всех сил сдерживает инстинкт, орущий ему бежать. Сейчас тишина — это роскошь, на которую он просто не способен.       К его полному удивлению, она действительно замирает, прекращая погоню.       Через секунду он понимает, почему.       Почти не осознавая этого, он направил на неё пистолет.       Нил направляет заряженное оружие прямо на собственную мать. «Она была права, — думает он в истерике: — Дороги назад действительно нет».       — Я устал, мам, — говорит он, и его голос срывается на последнем слове. — Я больше этого не хочу. Я не могу… не могу выбрать тебя, не так. Отпусти нас. Я правда не хочу причинить тебе боль.       Она выглядит так, словно взвешивает, способен ли он действительно выстрелить в её сторону. Нил убирает предохранитель, и в его глазах тут же застывают слёзы ужаса, но он продолжает смотреть ей прямо в лицо.       Наконец, спустя, казалось бы, целую вечность, она сдаётся, резко выдыхая через нос.       — Хорошо. Иди, попробуй сам. Посмотри, как тебе это понравится. Твой поломанный дружок уже ходячая мишень, такая же, как и ты. Посмотрим, как далеко ты зайдёшь без меня, ты, тупой, эгоистичный ублюдок.       И всё же, как и в тот раз, когда она смирилась с тем, что Кевин отправился с ними, Нил чувствует, что что-то не так. Он прекрасно понимает: скорее всего, она не сдаётся по-настоящему. Даже когда она отпускает его, он уверен, что в её голове уже зреет новый план, как вернуть его обратно, как снова взять ситуацию под контроль.       Нет, хоть Нил и выиграл эту битву, но война продолжается. Его мать слишком упряма, чтобы оставить это просто так.       Даже так, Нилу вновь хватает и такой победы. Это только подчёркивает, насколько важно как можно быстрее добраться до университета Пальметто. Он не сможет защитить Кевина в одиночку.       — Не следи за нами, — предупреждает он. — Держись подальше от нас обоих, и проблем не будет. Нам не нужна твоя помощь.       Его мать лишь пренебрежительно фыркает:       — Отлично. Я умываю руки от такого неблагодарного сученыша, который не ценит всего, чем я пожертвовала. Проваливай с глаз моих.       Нил пятится всю дорогу к мотелю, не опуская оружия. Она не двигается — по крайней мере, пока что, и остаётся на месте.       Когда он спиной натыкается на дверь, то рывком открывает её и с шумным выдохом выпускает накопившийся клубок паники и облегчения. Он действует быстро, на автомате — бросается к папке матери и выдирает из неё несколько страниц с жизненно важной информацией: чёрный рынок, банковские счета, рецепты на контактные линзы.       — Кевин, поднимай свою задницу, — кричит он в отчаяние, торопясь. — Нам нужно уходить отсюда прямо сейчас.       Это их единственный шанс сбежать.       Нил и Кевин не упускают его.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

Ты знаешь, я клянусь, что отдам тебе всё