По кусочкам

*** Well, you're gone and I gotta stay High all the time to keep you off my mind Po-po-po-po, po-po-po-po Oh, high all the time to keep you off my mind Po-po-po-po, po-po-po-po-dey Голова, как гулкий горшок, а в ней - женский голос, искажённый старостью невидимой пластинки. Эд не задумывался о том, почему вдруг эта песня. Он не задумывался, отчего Освальд появлялся под музыку именно тогда, когда он отдыхал в особняке. Всё осталось на своих местах, лишь поросло паутинкой пыли. Пыль, как иней, легла на багеты картин, на вазы, немного на диван, который он просил Освальда "не портить", чем насмешил галлюцинацию. Пару раз, в химически изменённом состоянии разума, Эдвард пытался двигать мебель, надеясь избавить себя от гложущей тревоги, что когтями разрывала грудь. Нигма надеялся, что сложив в верной последовательности предметы, он сможет установить тишину в себе. Выстроить самого себя заново. Но от этого стало только хуже, и Эдварду пришлось, под хохот галлюцинации, вернуть всё на свои места. Теперь о приступах помешательства могли рассказать только отпечатки пальцев на пыли. Окружающие начинали подозревать неладное. Полчаса назад к нему наведывалась Барбара. Эта лисица точно видела дальше собственного носа. Жакет Табиты, в дизайнерскую складочку на рукавах, был слишком вычурным, что говорило о влиянии вкуса мисс Кин. Кнут словно прирос к её правой руке. Как дикая змея, он стекал по бедру на пол. Ворсинки шерстяной накидки Барбары лоснились сытым блеском. Шёлковые перчатки глянцево переливались второй кожей на её руках. Обе женщины заставляли Эдварда чувствовать себя загнанным оленем в тропических джунглях. - Кажется, ты не хочешь заниматься делами, дорогой. Тебе что-то мешает? - проворковала Барбара, присаживаясь на край стола, за которым восседал в мрачном одиночестве Нигма. - У меня болит голова, - ответил он. На столе перед ним стояла фарфоровая чашка семейного сервиза, а рядом - небольшой кейс с таблетками. Барбара взяла в руки кейс и, оценив содержимое, швырнула обратно. - Не эта ли дрянь делает тебя таким рассеянным? - Просто анальгетик, - процедил Эд, желая лишь того, чтобы сейчас все ушли, оставив его одного. Почти одного. Если не считать самого Освальда, точнее, его галлюцинации. - О, - Барбара покрутила дамским револьвером в воздухе. - Не жалеешь ли ты о том, что убил его? Не жалеет ли он? - посмотрела она на Табиту. Та ухмыльнулась, поглаживая кнут. - Это может помешать нашим планам. - Он убил Изабеллу, - слова донеслись, как из глухого колодца. - Я сделал всё, о чём мы договаривались. Больше моё влияние здесь не требуется. Барбара захихикала и наклонила голову вбок. Её фальшивые кудри теряли товарный вид, распускаясь на концах. - Как знаешь. Не хочешь поучаствовать в делёжке - дело твоё. Но лучше тебе отказаться от этой дряни. Сам на себя не похож, - она ткнула дулом револьвера в кейс с пилюлями. Эдвард резко накрыл револьвер ладонью и отодвинул в сторону. Тёмный взгляд карих глаз заставил женщину опомниться. - Ладно-ладно, - подняла она руки вверх, наигранно сдаваясь. - Уходим. Гостьи быстро покинули особняк, в такт цокая каблуками по мраморному полу. Звук издевательским эхом дразнил среднее ухо, отчего оно щекотно зачесалось внутри головы. Чёрт с ними. Не успела входная дверь захлопнуться, Эдвард встал посреди гостиной, зажал между зубов очередную капсулу и сделал глоток чая.. ..В голове дробящимся воспоминанием завибрировал звук шагов. Эдвард понял, что его отпустило. Иногда воспоминания недавних событий выскакивали наружу и проигрывались снова. Как будто это происходило в настоящем. Он помотал головой, прогоняя остатки видения. Тошнота поднималась по пищеводу, который давно не видел нормальной еды. Эдвард грозил заработать себе гастрит, но какая в сущности была разница. Кейс слегка встряхнулся дробью пилюль, когда он достал его из кармана и заглянул внутрь. Взял ещё одну. Сухие губы прихватили капсулу и втянули в рот. Эдвард застыл посреди залы, повернув лицо к окну. Время исказилось. Он не мог знать, как долго видел это. Красное небо за окном. А деревья – угольно-чёрные. Как будто небо их сожгло. Казалось, окна дышат. Стены пульсировали, обои плыли волнами. Тусклое солнце неодобрительно бросало на него свои лучи. Навязчивый, приторно весёлый мотив впился в уши. Красный свет невидимого прожектора ослепил заслезившиеся глаза. Мир вокруг потерял свою чёткость, пол стал вязкой лавой под непослушными ступнями. Пришлось упасть на стул позади себя, нащупав его рукой. Или то был диван. Неважно. Наркотики кустарного производства из-за постоянного приёма теряли свою эффективность, нервные рецепторы вырабатывали толерантность. От этого приступы видений становились короче и более расплывчатыми. Нужно было больше. Началось всё с успокоительных. После произошедшего на Пирсе Эдвард никак не мог нормально уснуть. В компанию к успокоительным пришли диссоциативы. Когда Освальд появился впервые, Нигма чуть не свалился на пол от накатившего на него шока. А потом.. Потом он понял, что не может остановиться. Песня, которую он услышал где-то на улице, у магазина с пластинками, впилась в голову и появлялась вместе с Освальдом. Только однажды звучала другая мелодия. Эдвард не мог вспомнить об этом случае без содрогания. Одна за одной. Закинуть в рот. Раскусить со злым хрустом на зубах, почувствовать, как оболочка липнет к языку. Содержимое отвратительно горькое на вкус, но не горше, чем то, что внутри. И как заезженная пластинка, в уши вплывал Его голос. Пространство искажалось, Эдварда троило и раскалывало, а лёгкие схватывало судорогой наркотического дурмана. Он понимал, что такими темпами ему остаётся недолго. Он не хотел понимать, почему он это делает. Он точно знал одно - если продолжит унизительные махинации, то продолжит видеть Освальда. Внезапно Эдвард почувствовал ветер на своей щеке. По другой скользнула рука в перчатке, кончики пальцев невесомо остановились под подбородком. Скользкий текстиль медленно ласкал прохладой. Холодок пронёсся по коже, а предплечья ощутимо вздыбились мурашками. Галлюцинация попыталась повернуть его лицо на себя, но Эд воспротивился. Зрачки задрожали и расширились, будто в них капнули ужасом. Увидеть Освальда так близко.. Сейчас он чувствовал даже его запах. Запах терпкого дерева и кожи. Его личный неповторимый вкус под парфюмом, с примесью тины, цвета его глаз, и смерти. И крови, впитавшейся в кожу, металлической стружкой. Скулы почти коснулся острый кончик носа. Видение наклонилось к нему на расстояние выдоха. Дыхание шёпотом слов оседало на коже. От этих прикосновений и тихого неразборчивого напева дурацкой песенки со странным подтекстом, Эдвард почувствовал, как рассыпается. Невесомая тяжесть ненавязчиво легла ему на бедро, одним этим движением остановив мир. Перчатка продолжала ласкать кожу, дразнила взглянуть. Эдварда прошиб пот. От действия наркотика его колотило, дыхание сковывалось прутьями грудной клетки, рук он уже не чувствовал, а остатки сознания спутывались ядом музыки. От его личности отстыковывались острые кусочки пазла, которые отплывали и застывали в разреженном воздухе, отделяясь где-то там, за гранью видимости, в Другого Эдварда. Уничтожая, разделяя, разрывая, перемалывая, но собирая заново. Уже иным. Он безмолвно сипел сквозь слегка приоткрытые губы, а чужое дыхание скользило по коже вверх-вниз, как будто этот фантомный Освальд принюхивался. Ждал момента, чтобы впиться и разорвать его жизнь, как делал это всегда. Тело отозвалось крупной животной дрожью. - Я в отраженье глаз живу. На самом дне тебя я спрятан. Я - нет, что резко бросил ты. Я - да, в котором ты был слаб, чтоб правды привилегию принять. - Отрицание. Эдвард скосил глаза и тут же уткнулся в насмешливый взгляд. Видение двоилось и мерцало, словно усыпанное блёстками. На тонкие веки, острые впадинки, бледный лоб падал алый свет, очерчивая каждую неровность тенями. Этот свет придавал Освальду обманчиво смущённый вид. Музыка в комнате играла так тихо, почти незаметно, слово шла из самого Освальда. Терпкий привкус деканаля, смешанного с запахом сырости, переворачивал органы страхом. Эдвард напряг все органы чувств, слушая, пробуя, ощущая всё по отдельности и вместе. Он впитывал отравляющий коктейль каждой порой своего тела. Хрипящий вдох разрубил лёгкие, когда он почувствовал влагу на своей щеке. Холодное прикосновение губ задержалось всего на мгновение, а затем Освальд отстранился. Кожа сохранила мертвецкий поцелуй, как льдышку, всё ещё прислоненную к щеке, так пугающе реально, словно его и правда целовал покойник. - Я в отраженье глаз живу. Я обруч на груди, сжимающий дыхание. Я прихожу, когда сестра моя уводит душу прочь. И от меня не убежишь, лишь время сгладит шрам. - Скорбь. Эд, помедлив несколько секунд, выдохнул и неловким движением попытался расправить плечи. На спине высыпала горячая роса. Рубашка под пиджаком стала влажной, омерзительно липла к телу. Щёку жгло загробным холодом. Он попытался прикоснуться к ней пальцами, словно желая стереть пятно, но обнаружил в своей руке упругий стебель. Лилия тяжело склонила увядшую головку, и он, посмотрев на неё, с отвращением выбросил в сторону. И только потом повернул голову вправо, где недавно почти прижимался к нему Освальд. Тот стоял поодаль, совершенно невозмутимый, с розочками румянца на щеках и кончике носа. Стразы на его запонках и лацканах пиджака невыносимо жгли глаза, отражаясь от невидимых источников света. Костюм смущал лакейской вычурностью. Эдвард засмотрелся, и в голове внезапно пронеслось яркое воспоминаний. Витрина ателье. Он прошёл мимо неё днём ранее, пряча взгляд покрасневших глаз, но зацепился за этот костюм, на секунду подумав, что Освальд бы оценил. И Освальд, судя по всему, оценил, пусть даже в его фантазиях. В руке Освальда были зажаты две зелёные гвоздики. Ухмыляясь блудливо и косо, он театрально поклонился и надел обратно свою шляпу. После швырнул гвоздики в сторону Эдварда, будто подводя итог своего представления финальным па. Цветы изящно пролетели и растворились в воздухе, едва коснулись пола. - Я в отраженье глаз живу. В пилюлях спрятанный токсин, что ты глотаешь день за днём. Могу лекарством послужить, когда проявишь смелость быть откровенным сам с собой. - Признание. На следующий день Эдвард принял твёрдое решение. Он должен выбросить таблетки.