Туннельное зрение

Их отношения с Кёей навели много шума в семье. После возвращения из Намимори Хаято долго не мог успокоиться и всё спрашивал Тсуну, держит ли его Кёя в заложниках. Хаято долго заверял Тсуну, что их отношения – ошибка, что Кёя второй самый сомнительный человек в их окружении после Мукуро, и долго старался, как сам говорил, «воззвать к разуму Джудайме». Это длилось ровно до тех пор, пока во время одного из покушений на Тсуну Кёя не заявил, что каждый, кто посмеет навредить его всеядному, должен умереть. После этого все вопросы у Хаято исчезли, и он с уважением благодарил Кёю за его поддержку и верность Джудайме (Кёю это излишнее внимание бесило, но Хаято не могла остановить даже чужая агрессия). Ламбо называл Тсуну сумасшедшим, Мукуро выразил своё сожаление (Кёя не остался в стороне и попытался забить того до смерти). Реборн показал себя одновременно как самый понимающий человек и самый невыносимый – он любил подтрунивать над их отношениями и грозиться рассказать Кёе о промашках Тсуны (но, конечно, никогда этого не делал). Следующим после Хаято, кто решил навести шума по этому поводу, был Скуалло, который выразил своё восхищение и выразил его так громко, что Кёе пришлось вмешаться и организовать очередную стычку. Всё улеглось через несколько месяцев, и отношения Кёи и Тсуной стали очередной безумной нормой в их семье. К тому же среди других семей ходили слухи, в которых Тсуна фигурировал как человек, который сумел «приручить главное чудовище Вонголы», что веселило Тсуну, потому что Кёя в личных отношениях был милым и очаровательным и никого приручения ему было не нужно, а их отношения оставались равными.

***

Тсуна потёр виски и сладко зевнул. Он совершенно не выспался после того, как всю ночь провёл на встрече семей. Теперь же он сидел напротив Кёи со стаканом прохладного летнего лимонада. — Как всё прошло? — спросил Кёя, и Тсуна потянулся, похрустывая суставами. — Нормально. Не без приключений, парочка семей решила покинуть собрание, а другие подвергнуть нашу силу сомнению, но ты знаешь, как это бывает: эти люди уважают язык силы. Тсуна потянулся к стакану, нащупывая трубочку. Вышло немного дольше ожидаемого. Видимо, Тсуна не очень аккуратно её поставил в стакан – она оказалась на противоположной стороне от Тсуны. Он отпил освежающий напиток и убедился, что трубочка осталась перед ним. — Травоядные, — фыркнул Кёя. — Тебе нужно отоспаться, останешься у меня? Кёя знал, что Тсуна куда спокойнее засыпал в его компании после таких изматывающих ночей, а самое главное, так его не тревожили суматошные хранители. Тсуна кивнул и снова стал нащупывать трубочку. Она снова оказалась на другой стороне стакана. Тсуна нахмурился. Его подводила собственная память после недосыпа? — Хотя ты мог бы и прийти ко мне. Моя кровать куда удобнее для двоих. — Днём у тебя слишком шумно, — недовольно отозвался Кёя. — Я не смогу отоспаться. Тсуна сделал ещё глоток и опустил голову на стол, подложив руки под голову. — Что с операцией? — Послезавтра в больницу, там подготовка и на следующий день уже операция. Реабилитацию обещают долгую, но самая сложная будет первая неделя, когда даже кожу вокруг глаз будет нельзя трогать и умываться по-нормальному. Тсуна потянулся к стакану, нащупывая трубочку. Она снова оказалась отвёрнутой. Тсуна выпрямился. У него появилось подозрение, что дело было совсем не в его недосыпе. Он выждал мгновение, потянулся к стакану и столкнулся с чужой тёплой и сухой рукой. — Кёя! Ты намерено! — рассмеялся Тсуна и шутливо хлопнул по ладони Кёи. Он мог ощущать чужую улыбку. — Никакого сочувствия! Кёя снова отвернул стакан и хмыкнул. — Ты очаровательно пытался отыскать трубочку пальцами. — Ты невыносим. — Тсуна обхватил ладонь Кёи и притянул для невесомого поцелуя. — Я тебя люблю. Ответом ему послужил очередной отворот бокала. Такие вещи происходили всё чаще, и Тсуну они искренне веселили. Кёя мог отворачивать стаканы, подменять обувь местами, идти сначала с одной стороны, после – с другой, передвигаться бесшумно вокруг Тсуны, из-за чего ему приходилось постоянно находить его по голосу. — Прекрати перемещаться! — шутливо сердился Тсуна, но не мог скрыть улыбки. — Это не моя вина, что ты не можешь удержать взгляд, — фыркал Кёя, и Тсуна смеялся. — Я проткну себе глаз трубочкой однажды! — Не то чтобы ты многое потеряешь. — Кёя! — Что? — невозмутимо отвечал тот. — Ты не можешь ослепнуть дважды. В этом Кёя, конечно, был прав. Несмотря на надежды Реборна, операция не помогла остановить падение зрения, только немного отсрочить этот день. Конечно, даже мелкие пакости Кёи не могли полностью разбавить тревоги Тсуны. — Я почти не вижу твоё лицо уже. И Кёя брал его за руки и позволял Тсуне касаться его лица, ощупывать лоб, нос, скулы, губы. — Лучше? Тсуна улыбался и кивал. — Я люблю ощущать твою улыбку пальцами. Уверен, она тебе очень идёт. — Твой шумный дружок считает её ужасающей. — Эй, ты улыбаешься кому-то ещё? — Только тебе, — заверял его Кёя. И Тсуна знал, что это правда.

***

Конечно, у них были плохие дни. Такие, когда Тсуна необъяснимо мёрз, когда он слышал гудение проводов, шаги из коридора и чувствовал только раздражение и невольную агрессию – тогда Кёя укрывал его мягким тёплым одеялом, распугивал лишний народ от их спальни и протягивал Тсуне наушники с шумоподавлением. Тсуна укладывался рядом с ним, вдыхая родной запах одеколона и чая, иногда улавливая запах железа, обнимал его и утыкался головой в его широкую грудь. Тсуна ценил поддержку Кёи и их разговоры. Кёя любил, когда Тсуна перебирал ему волосы, и позволял это делать примерно всегда и всюду, игнорируя даже наличие посторонних зрителей. Они размещались на диване в кабинете Тсуны, и Кёя ложился тому на колени или же они лениво валялись в кровати. — Тебя не утомляет постоянно находится со всей этой толпой рядом? — удивлялся Кёя, а Тсуна качал головой. — Нет? Ну, иногда они, конечно, бывают излишне гиперактивными и шумными, но они мои первые друзья и всё такое. — Ты сильный, зачем тебе друзья? Друзья — это для слабаков. И Тсуна посылал Кёе укоризненный взгляд. — Не все так наслаждаются одиночеством и покоем, как ты. Неужели тебе не бывает скучно? И ты совсем-совсем не чувствуешь связи с остальной семьёй? Они не раз выручали и тебя в том числе. Кёя фыркнул. — Эти долги я всегда возвращаю. Мне не нужны лишние обязательства. И нет, мне не бывает скучно. — И ты не скучаешь по нашему дому, когда уходишь на миссии? — продолжал любопытничать Тсуна. — А ты? — Скучаю, — признался Тсуна. — Это всё-таки дом. — Мне это не интересно, — пожал плечами Кёя. — А по мне? По мне скучаешь? — с хитрой улыбкой уточнил Тсуна, и Кёя закатил глаза. — Маленький вытягиватель признаний, — он тяжело вздохнул, но Тсуна знал: Кёя не был против этих незамысловатых манипуляций. — Скучаю. По тебе скучаю. Доволен? Тсуна кивнул и потянулся за своим поцелуем. Рука Кёи привычно легла ему на затылок и притянула ближе. Они нежно и долго целовались, пока Тсуна не отстранился. — Доволен. Кёя прикрыл глаза и зевнул. — А теперь не докучай вопросами, я хочу поспать. Ах, да. Ещё Кёя был очень ленивым и иногда напоминал Тсуне кота. И об этом, конечно. Тсуна никому не говорил.

***

Они ссорились. Иногда по мелочам, иногда из-за расхождения взглядов. Кёя был упрямым и своенравным, иногда было легче свернуть горы, чем переубедить его, но постепенно Тсуна нашёл к нему подход – через доверие. Кёя совершенно ничего не мог противопоставить тсуновскому «верь в меня», и ему приходилось с этим смиряться. Смиряться с тем, что да, Тсуна устроит празднование Рождества и проведёт его с семьёй, и, если Кёя хочет провести это время с Тсуной, ему придётся присоединиться к ним. То же самое касалось дня рождения Тсуны. Кёе не нравилось, что Тсуна устраивает много «шума» вокруг «травоядных», устраивая в том числе празднования их дней рождений. Однако у них были особенные дни для себя, и Тсуна никогда не поступался ими. Ещё Кёя не очень любил ночевать в основном штабе семьи, но с этим ему тоже пришлось смириться. Когда для Кёи присутствие среди такого количества людей становилось чересчур, он уходил к себе и проводил время в покое и гармонии с собой, но потом возвращался и Тсуна всегда с удовольствием встречал его и ждал в их комнате. Тсуне же пришлось принять, что для Кёи существовало несколько важных вещей в жизни: сила, независимость, Намимори и его родители. Тсуна относился с принятием к решениям Кёи, даже если находил некоторые из них особо жестокими, он также не старался привязать Кёю к себе и заставить проводить с ним время больше, чем Кёя мог ему дать, и давал Кёе возможность как можно чаще посещать Намимори, даже если это означало, что Тсуне приходилось проводить несколько недель, а иногда и целый месяц в одинокой и холодной постели. Иногда им удавалось слетать вместе, но Тсуна не мог часто отлучаться из Италии. Нана же от Кёи была в восторге, и как будто не замечала его нелюдимый характер, и всегда благодарила его за то, что «присматриваешь за моим Тсу-куном». Их жизнь устаканилась, и Тсуна чувствовал себя счастливым. Загадкой для Тсуны оставалась только одна вещь: он так и не знал, когда и почему Кёя проникся к нему симпатией. Кёя никогда не отвечал на этот вопрос, говоря, что это не так уж и важно, а Тсуна со временем сдался. В конце концов, Кёя был прав: это уже очень давно было неважным.